– Вот, видите. А вы говорите, Шарм и Монеточка. Эти старики – совершенно космические.
Всю дорогу до Красина мы молчали. Наконец, заехали во двор дома, и я остановился перед подъездом. Я вышел и достал чемодан из багажника.
– Спасибо вам. Вы случайно не знаете, на Кубу сейчас туры вообще продают?..
Нормальную парикмахерскую барбершопом не назовут: я сидел именно в ненормальной, где парикмахеры, называющие себя барберами, со сплошь татуированными руками, стригли те же волосы теми же ножницами, но в три раза дороже.
«Вот ты радовался последнему заказу за две с половиной», продолжал мой внутренний голос отвратительным тоном, «а сейчас за эту причёску сколько отдашь, фраер?»
Действительно. Я же не спросил, сколько будет стоить? А вдруг, тысячи две с половиной? Получается, на разницу с нормальной парикмахерской можно было взять бутылку вина. Приличную. Или две неприличных.
Барбер в третий раз оросил волосы какой-то специальной жидкостью с диковатым запахом.
– Это чтобы волос блестел! – пояснил татуированный барбер, заметив гримасу на моём лице. – У вас такой волос роскошный, пусть блестит!
«Заигрывает!», решил я сразу про себя, но спорить про волосы не стал: лишь бы побыстрее это закончилось, расплатиться, домой и в душ, смывать эти мази и средства для блеска.
– Вы работаете в коллективе? – Барбер взял в татуированную руку золотой триммер.
– Да как вам сказать… Я, скорее, свободный художник.
– Вот! Художник! Я сразу понял, что вы художник! Вы так сделали рукой, помните?
Барбер сделал рукой странный жест. Я не понимал.
– Ну я вас спросил: «Как будем стричься?», а вы так жест сделали, как будто сказали: ты художник, ты и стриги! Так может только художник, понимаете? Доверять другому художнику. Чтобы тот сделал как видит…
– Извините! – я судорожно перебил художника: – Я сказал, сзади покороче, а сверху побольше оставить!..
– Да, да, я помню! – Барбер ловко крутил ножницами на мизинце, тем самым давая понять клиенту, что он именно барбер, а не обычный парикмахер. – Височки прямые? Ушки точно хотите открыть? Можем, так сказать, аккуратно…
Я замотал головой.
– Но вы ведь художник, я правильно угадал? – Барбер смотрел на меня, восторженно улыбаясь.
– Я таксист, – громко произнёс я, и в ненормальной парикмахерской воцарилась тревожная тишина.
– С молоденькими вообще одна морока… – мрачно произнёс пассажир, глядя вслед девице в кожаных штанах. За мгновение до этого она, не поворачивая головы, рванула с тротуара под колёса, так что мне пришлось тормозить в пол и сигналить.
Я услышал громкое «мудак!» из пухлых губ и тяжело вздохнул в ответ.
– Вот у меня один знакомый… – пассажир слегка запнулся, – закрутил с молодой. Десятый класс школы, если быть точным…
Снова тишина, и я решал, стоит ли её чем-то заполнять? Мой знакомый доктор сказал бы: «Ну, снимайте штаны и показывайте этого вашего знакомого», но я же не доктор, я просто таксист, так что я поддержал тушующегося спикера:
– Вложился на стадии котлована?
– Что?.. Какого котлована? А… Ну да. Так вот… Ничего у них не выходило. Нет, что-то конечно выходило… Но не всё.
Я кивнул.
– А ждать, пока повзрослеет, смысла нет. Проще тогда уж повзрослевшую…
Я снова кивнул.
– Я ей постоянно говорю: Лена, ну что ты как ребёнок! – Пассажир спохватился, что поменял легенду про друга.
– Что, простите? Не расслышал. – Я изображал высокую концентрацию на дороге, чтобы не смущать мужчину его оговоркой.
– Да ничего, ничего… – пробормотал он и замолчал до самой Каланчёвской.
– Копают и копают! Копают и копают! – седовласый пассажир негодует, пока мы медленно ползём мимо забора вдоль суженной дороги. – Лишь бы бюджеты осваивать!
Я заранее знаю, как пойдёт беседа, если вдруг поддержу эту тему. Собянин, плитка, понаехали, настоящих москвичей уже не найти, всех арбатских старух переселили в Бутово, это всё либералы во главе с Ельциным, а вот Сталин сейчас бы навёл порядок.
Знаю и молчу в ответ, потому что мы ползём мимо большой стройки с новыми домами, вдоль дороги прокладывают теплотрассу к тем самым домам, так что бюджет города в целости и сохранности, но объяснять что-то взволнованному коренному москвичу нет никакого желания.
– И сплошные чурки, поглядите, везде сплошные чурки! Им в таджикистанах не сидится, они всё к нам норовят, где получше выбирают. У себя не хотят сделать получше, а едут к нам.
Чаще всего, в момент перехода на ненавистных чурок, я начинаю вяло возражать. Не потому, что мне хочется поспорить с мудаками. Скорее, из-за того, что они мудаки во многом, потому что их редко одёргивают, я абсолютно в этом уверен…
– У меня дочь в Финляндии живёт, она говорит, что и там тоже своих чурок хватает. Каждый год культура общая падает. Едут и едут, едут и едут. Даже в Финляндию!
Я сделал глубокий вдох.
– Да, это проблема, согласен…
– Раньше, она рассказывает, когда только приехали, десять лет назад, в транспорте финны уступали места старшим. А теперь? Уже у чурок научились, что можно не уступать!
Я снова вздохнул. Мысленно дослал в патронник красивый патрон. Взвёл курок.
– Вашей дочери повезло – Финляндия!
