Были, конечно, и более приземленные аргументы в пользу целибата – в частности, предотвращение создания церковных династий с передающимся по наследству духовным званием и епархией. Ну и, конечно, церковь заботило, чтобы церковные земли так или иначе по различным обычаям или путем ловких манипуляций не перешли в собственность управляющих ими духовных лиц и их семей.
Но в любом случае после григорианской реформы XI–XII веков началось массированное наступление на прежнюю вольную жизнь духовенства и, в частности, его «монахизация», то есть навязывание целибата всем клирикам, а не только монахам, как было прежде.
«Требование к женатому светскому духовенству отказаться от современных им представлений о мужественности, для которых мужская сексуальная идентичность была основополагающей, возможно, было подкреплено изменениями в монашестве, – пишет Свенсон. – XII век, возможно, ознаменовался отказом от специфически религиозной “мужественности”, связанной с монашеством как жизнью, полной сражений и атлетизма. Это может быть отражено в изменении отношения к Христу, когда Крест Победы стал Крестом Унижения; на это также указывает подход, который поместил монахов (и, возможно, в конечном итоге священников) в число нищих, бессильных… Новым затворникам теперь приходилось отвергать светскую мужественность, чтобы достичь своего ангельского статуса».
Но теории теориями, идеи идеями, а физически же клирики оставались мужчинами. Даже те, кому удавалось максимально «укротить плоть», все равно постоянно жили в состоянии опасения, что любой неверный шаг может привести к искушению и все старания пойдут прахом. И если в монастырях, максимально изолировавшись от женского общества, в окружении единомышленников и постоянной идеологической обработки, еще можно было чувствовать себя относительно спокойно, то «белое духовенство», жившее в миру, а также клирики на службе у светских властителей очень часто были на грани нарушения обетов. Один вустерский священник в 1448 году даже попросил разрешения на самокастрацию, настолько он был доведен до крайности жизнью в постоянном напряжении, разрываемый между попытками сдержать свои обеты и сексуальными желаниями. Разрешили ему это или нет, неизвестно, но наверняка нет – в том числе, чтобы не создавать сомнительный прецедент.
А некоторые духовные лица и не пытались приблизиться к ангельскому статусу – многих высокопоставленных клириков от светских феодалов даже отличить было трудно.
В свою очередь миряне вроде как знали, что священник и монах – это не мужчина, а некий «третий пол», но глаза слишком часто говорили им совсем другое. Не зря героями скабрезных средневековых историй, как народных, так и авторских, чаще всего были именно монахи и священники. Глупо было бы думать, что на самом деле все женщины, от крестьянок до знатных дам, стремились избирать себе в любовники духовных лиц. Просто каждый такой случай привлекал повышенное внимание. Любовные отношения между дамой и рыцарем были, как я писала выше, чуть ли не их куртуазной обязанностью, на слишком добродетельных могли даже косо посматривать. Банальный адюльтер горожанки с соседом был тоже делом обычным, и чтобы заинтересовать публику, требовалось расцветить историю какими-нибудь интересными подробностями. А вот любое упоминание про роман с клириком сразу добавляло рассказу пикантность. Причем стоит заметить, что написаны большинство из этих историй были тоже мужчинами, некоторые из которых и сами были клириками.
Церковные иерархи об этом двусмысленном положении тоже знали, поэтому наказания для духовных лиц за блуд, так же как за пьянство или другие беспутства, были строже, чем для мирян. Но ничего не помогало – духовное сословие слишком быстро росло, и в нем было все больше людей, пришедших не за просветлением, а за карьерой.
В некоторых случаях церковь даже предпочитала сдавать позиции, чтобы сохранить лицо. В частности, многочисленные скандалы, связанные с членами духовно-рыцарских орденов, привели к тому, что в некоторых таких орденах обет целомудрия отменили.
Идеология, которая работала во времена расцвета Крестовых походов, с их угасанием оказалась не очень жизнеспособной – оказалось, что большинство мужчин могут быть либо воинами, либо монахами, но не тем и другим сразу. Так что новые рыцарские ордена в основном создавались уже сразу не как духовные, а как светские.
Говоря о «третьем поле», нельзя обойти вниманием и другую сторону медали – кроме мужчин, пытающихся справиться со своей мужской сущностью, были ведь еще и женщины, которые пытались избавиться от своей женственности. И они тоже делали это по духовным соображениям.
Призывая к пути осознанно выбранного целомудрия, раннехристианские философы делали упор на отказе от телесности и на доминировании духа над плотью.
