Конрад Лейзер, профессор средневековой истории Манчестерского университета, пишет, что средневековая церковь как институт «поощряла группы людей одновременно изолировать себя от источников своего беспокойства и начать, по-видимому, успешную работу по внушению своих страхов остальному населению». Роберт Свенсон конкретизирует эти страхи: «Ярые женоненавистнические произведения становятся заявлениями о страхе: по сути, все женщины – насильницы. Однако настоящий насильник остается мужчиной: опасность представляют не женщины, а подавленная мужественность священнослужителей. Здесь женщина не Ева, а яблоко. Вдвойне соблазнительную роль Евы и змея играет мужественность. И все же, не отказавшись полностью от мужественности как сексуального, так и гендерного статуса, было бы почти невозможно избавиться от искушения».
То есть по сути медиевисты, занимающиеся средневековой историей церкви, сходятся на том, что богословская женоненавистническая риторика, так же как и все большее стремление церкви изолировать духовных лиц от любого общения с женщинами, проистекали из понимания, что мужская плоть слаба и большинство мужчин просто рано или поздно не устоит перед искушением. Как просто было бы остаться добродетельным, если бы не было женщин, этих адских созданий, порождающих у мужчин греховные мысли. Но они есть и постоянно мешают бедным мужчинам достичь полного просветления.
Так как же они добивались этого просветления? Для тех, кто был достаточно мотивирован, существовали специальные рекомендации, как справиться со своей мужественностью и приблизиться к бесполости.
Так, Иоанн Кассиан Римлянин[79] писал: «Мужчине требуется шесть месяцев, чтобы взять под контроль ночное выделение спермы: он должен съедать по две буханки в день, пить столько воды, сколько ему нужно, спать три-четыре часа. Он должен избегать любых праздных разговоров и обуздывать чувство гнева. На заключительных этапах ему следует сократить потребление воды и начать прикреплять на ночь к своим гениталиям свинцовые пластины…»
Сразу уточню: непроизвольное ночное семяизвержение в принципе считалось опасным для здоровья и ведущим к обезвоживанию, поэтому что-то подобное многим мужчинам советовали и врачи. Так что не надо считать Кассиана таким уж безумцем. Другое дело, что он это рекомендовал не для спасения от обезвоживания, а по духовным соображениям, чтобы избавиться от телесных желаний. по его мнению, прекращение ночного семяизвержения свидетельствовало о том, что человек преуспел в своих усилиях жить в нравственной чистоте.
Конрад Лейзер пишет, что такие идеи насчет обуздания плоти распространились среди монашества не сразу. Скорее наоборот, ранние богословы учили, что христианин не должен чувствовать себя оскверненным из-за ночных поллюций, это фарисейство и мирская мораль. Это делалось в пику иудаизму, где был культ чистоты и очень жесткое отношение к бесцельному «пролитию семени». Но чем большую силу набирало христианство, тем больше появлялось голосов в пользу того, что «ночные поллюции представляют собой подчинение воли под покровом темноты желаниям плоти. Монах, который не смог сохранить целомудрие в этом интимном смысле, действительно должен воздерживаться от принятия причастия». Ну а собственно Иоанн Кассиан отшлифовал эту идею и довел ее до в каком-то смысле совершенства, оформив аргументами, выводами и практическими рекомендациями вроде процитированной выше.
Однако медиевисты, занимающиеся историей церкви, предостерегают от упрощенного взгляда на это продвижение «третьего пола». Нельзя забывать, что Средневековье, при всей его внешней нелогичности и фанатичности, было очень практичным временем. И почти все, что кажется нам странным и нелепым, имело свои совершенно «земные» причины – бытовые, экономические, политические и т. п.
Борьба за телесную и духовную чистоту духовенства была одновременно и борьбой за власть между светским государством и церковью. Богословы продвигали идею о том, что монахи – это самые чистые, правильные и настоящие христиане. Они преодолели физические искушения, максимально приблизились к ангельскому состоянию, следовательно, именно им можно полноценно доверять.
«Некоторые христиане, – пишет Конрад Лейзер, – казалось, осознали, какой мощный политический рычаг задействован в требовании безбрачия. Мужчина, соблюдающий целибат, мог выдвинуть себя в качестве идеального гражданского лидера, того, кто своим отказом от сексуальных отношений демонстрирует свою полную надежность в качестве стража гражданского порядка. Женатый мужчина по определению привязан к дому и семье: даже с самыми благими намерениями он менее свободен соблюдать общественные интересы, а не частные, династические… В этом контексте язык аскетического очищения проявляется как агрессивная претензия на моральное превосходство».
