– Да ссыкотно потому что, – пояснил Коротаев, скребя вилкой по дну сковородки. – А вдруг не утонем? Куда я тогда, сбежавший пресс-сек, денусь? Ты меня, что ли, в «коммерс» заберешь?
– Да ты же не пойдешь, поди.
– Не пойду, – согласился Коротаев. – Разве это жизнь? 20 тысяч. Ни тебе служебной квартиры, ни нормальных командировочных… Да и уважения никакого.
– Ух ты, уважения!
– Да, уважения! – подтвердил Коротаев. – Раньше я был насекомый журналист, грязь. Для меня какой-нибудь ебучий фуршет мэрии с другими такими же стололазами – радостью был. Квартирка нищебродская съемная, детишкам на молоко едва хватало. А теперь я – человек, звучу гордо. Машина, служебное жилье, Дмитрий Степанович то, Дмитрий Степанович се. Кабинет с табличкой. Вот у тебя же нет, поди?
– Нету, Дима.
– Вот! Ты и не понимаешь, что это такое – когда у тебя часы приема рядом с ФИО выбиты. Это вот уважение и есть!
– Тогда, уважаемый Дима, чего ты мне по ушам-то ездишь?
– Так мудак, хули.
Толку от Коротаева было мало: машину он дать отказывался – вдруг бежать надо будет. Помочь с проездом по республиканской квоте боялся – вдруг узна́ют, что помогает невесть кому. Да и наклюкался он уже.
Устав от его проповедей, я пошел к барной стойке заказать водки. Пить за счет Коротаева желания не было.
– Ты же неместный, – поприветствовал меня бармен.
– А что, у вас приезжим не наливают?
– У нас всяким наливают. Мчсовец что ли?
– Похож?
– Да тут никто ни на кого не похож. Дед один ходит – чистый тракторист, а он – профессор, философию преподает.
– Это он тебе сам рассказал? Тогда и я мчсовец. А то выше бери – советник президента по спасению утопающих.
– Ну да, – согласился бармен, – а что мне у него, диплом спрашивать? Пусть будет профессор, не расстраивай меня.
– Пусть, – согласился я. – Ты, главное, налей.
Бармен отвинтил крышку «Бирюзы» и накапал двести. Чуть подумал, и поставил к ним в пару бутерброды с соленым огурцом.
– Слушай, – сказал я ему, – все бегут, везде закрыто, а ты работаешь. Не боязно?
– Да ну, – сказал бармен, – куда бежать? И потом: русский человек всё время живет как умирает. Мы любую войну только понтами и вытягиваем, потому что нам помереть – похер. Миллион человек – похер. И сто миллионов – похер. Жила бы страна родная, знаешь.
– Ты не похож на русского человека.
– Ну так я бурят. Но это один хрен.
– А если был бы, скажем, туркмен?
– Хватил! Буряты тут свои, а туркмены-то откуда? Но по мне, все, кто из совка, все – русские люди. Даже латыши какие-нибудь.
– И французы?
– Французы – не знаю, – серьезно сказал бармен. – Откуда тут французы?
– Кто ж его разберет, – развел я руками, – но у меня вот в Красноярске есть знакомый француз – Дитерле. Потомок ссыльных, скорее всего.
– А ты еще спрашиваешь, русский ли он.
– Так-то да…
– А мчсовцы регулярно последние дни ходят, – внезапно вернулся к теме бармен. – Один сидел тут всё звонил, кричал: Серега, Серега, ты хоть не будь сукой, расскажи, рванет или нет? Потом принял две по двести и чуть не плачет. Никто, говорит, нихера не знает. Расчетов нет, карт нет, московский штаб всё заседает. А мы, говорит, не втыкаем: то ли кидаться всех героически эвакуировать, то ли не поднимать паники. По десять часов кряду сидим в штабе, звоним начальству и ждем, что скажут, а там трубку не берут… А ты говоришь, бежать, – так же внезапно закончил бармен.
– Да ничего я тебе не говорю. Что русскому хорошо, то буряту… ну, то есть у нас с тобой наоборот получается.
Вернувшись к Коротаеву, я застал его за битвой с телевизором, точнее, с плазменным экраном на стене. Дима вынимал из подставки на столе вилки и ложки и метал их в говорящие картинки.
– Эти вот еще, бля, активисты! – с ненавистью бормотал он.
Пока, к его счастью, столовые приборы не долетали до места назначения.
– Какие там у тебя активисты? – спросил я, оценивая степень остаточной прочности Коротаева.
Напиваясь, он всё больше походил на надувной рекламный шар, из которого откачивают воздух. Весь как-то собрался чуть выше уровня стола, разложил на столешнице сдутые руки и совершенно стух. В бойком чиновнике «с уважением» проступил сосед-алкоголик, которого жена не пускает домой вторые сутки.
– Да эти, – Коротаев махнул рукой в сторону телевизора. – Экологический, блять, десант!
В ящике мелькали люди в одинаковых майках с буквами ALERT. Я вдохнул и забыл выдохнуть. Стоял, как в детстве перед дверью еще закрытого игрушечного магазина, и чувствовал, как внутри всё подпрыгивает, готовое упасть и разбиться вдребезги.
Настя-Настя, думал я, Настя-Настя.
– Дима! – тряхнул я Коротаева за плечо. – Как найти этих экологов, которые в районе плотины?
– Кого? – переспросил Коротаев. Он уже отвлекся на разглядывание скатерти, стилизованной под старую газету.
Я показал на телевизор.
– С дуба рухнул? – без интереса отозвался Коротаев. – Зачем еще?
– Переговорить с одним человеком.
– Какое там тебе, бля, переговорить? – сказал он, силясь подцепить ногтем буквы на газете-скатерти. – Там сейчас каша, все только носятся как подожженные. Дед Мазай и зайцы там, брателла. Ты лучше еще накати.
