Через год, когда я уже привык к этой потусторонней жизни, она, наконец, снова со мной заговорила. Сказала, что ей лучше. Что давно не было так хорошо, и ее отпускает. Но только не в городе, из города надо уезжать.
Мы сидели на кухне и разглядывали калейдоскопные блики, которые разбрасывал диковинный плафон цветного стекла. Вроде бы из Манилы.
У нее появилась татуировка-руна «хагалаз» под правым ухом и какие-то две полоски на выбритом виске.
– Правда, эта штука – чистый секретик?
– Это ты, дорогая, чистый секретик.
– Ну нет, – подумав, не согласилась Настя, она всё серьезно оценила. – В секретике что-нибудь обязательно должно быть. А во мне только немного морковного сока.
Это было седьмое февраля. А двенадцатого ее снова накрыло. Мы бросили собирать вещи, Настя много лежала, попросила поставить «Вечное сияние». Она его раз десять, наверное, смотрела.
А утром говорит:
– Я уезжаю.
Я испугался. Вскочил, стал блеять, мол, ну конечно, мы же с тобой и собирались. Давай, я сейчас чемодан…
– Нет, – сказала она, – тебя я туда не возьму.
– Куда «туда»? Настя, прекрати, пожалуйста, – завыл я.
Она поднесла палец к сухим почерневшим губам. Взяла рюкзак и вышла. Я бежал за ней в тапках по снегу, проваливался, умолял.
Настя не оглядывалась. Когда я вставал на пути, обходила.
Меня охватило отчаяние. Стоит отвернуться, стоит отстать, – и она пропадет навсегда. Она никогда не отступается. Никогда. Поэтому я шел и шел. Лез в тот же автобус, хватал ее за рукав.
И всё же на одной из остановок она выскочила за секунду до отправления. Меня ударило дверью по руке, но створки больше не раскрылись. Автобус тронулся, и покатил в сторону улицы Воронова. Вороновой улицы.
Ольку забрала Настина мать. Пока всё не утрясется. Пока я не устроюсь в Москве.
Разговаривала сухо, поджимая губы и стараясь смотреть в сторону. Она всегда думала, что я как-то неправильно влияю на Настю. Сбиваю ее.
Сбиваю.
Ее.
Хотел бы я и вправду так уметь.
Но я давно перестал разубеждать тещу. С бывшей женой посла мы вообще последние годы виделись только мельком – на обязательно-семейных встречах. Здрасьте-здрасьте, как там у Валентина дела, да, дожди что-то всё не кончатся, но зато опята, да?
И вот она стоит, глядя в сторону, а я рад-радешенек, что согласилась об Ольке позаботиться. Она же и ее не то, чтобы очень. Да и двухцветная девочка обычно говорит: а можно к бабушке не ходить? Она лучше одна будет сидеть. И тут тоже заявила мне: давай я маму подожду. Даже не просится со мной, как будто понимает что-то. А я говорю: ну ты что, у бабушки же такой двор хороший, кедры, помнишь? Она с тобой паззл сложит, с собакой поиграешь, а там, глядишь, уже и я вернусь.
Нет, говорит, ты уже не вернешься.
Да ты что, кричу, дочь!
Чуть в окно не вышел от этого разговора.
После «черных футболок» с работы меня попросили. Коля – наш редактор – позвал, и сидит молчит. Я сначала не сообразил даже, рассматриваю победные вымпелы за олимпиады красноярских СМИ, ногой болтаю. А он говорит: чувак, тут звонили, короче. Извини, Людмиле обещают весь бизнес порушить. И у меня жену из школы погонят. Сергей Александрович может. Мы тебя не хотим, конечно, заставлять, но ты уж давай по-хорошему.
И я согласился по-хорошему, чего людей обижать. Коля потом с какими-то деньгами приезжал, но я только смеялся.
Позвонил Игорю – губернаторскому пресс-секу – он нормальный мужик, мы всегда ладили. А он говорит – давай завтра часа в два, обсудим, как тебе дальше. Я подошел в левую свечку крайадминистрации – пропуска нет. Звоню Игорю – не берет трубку. Я раз пять еще его набрал, прежде чем сообразил, что ничего не будет. Традиционно плохо соображаю.
А потом Сашка Овечкин приехал с вестями от всемогущего Сергея Александровича. Всемогущий велел передать, что работы я не найду, и не соврал – человеком чести оказался. В лучшем случае – извините, вас не согласовали. Но чаще – просто не пускали на порог.
Вот и всё, Дмитрий Сергеевич, сказал я себе. Приехали. Будем учиться писать в графе «род занятий» – «временно не работающий». И это совсем не то же самое, что «Антон Носик, путешественник».
Овечкин говорит: в Москву тебе надо, брат. А что там в Москве? В каком месте я столь неотразим для Москвы? Съездил в Новосиб, в Тюмень к друзьям. Глухо, нет ничего. Четыре месяца сидел изучал звездное небо над головой. А потом правда рванул в столицу – в «Коммерсанте» как раз редактора на культуру искали.
Когда улетал – думал, смогу возвращаться раз в два месяца. Откладывать буду, найду подработку. Ну, если не в два, то в три.
Не сложилось. По пять-семь тысяч в месяц наскребал, чтобы отправить в Красноярск. Но это и всё. Остальное шло на выплату московской дани: аренда, транспорт, «потребительская корзина».
За год так ни разу и не вырвался.
Сначала жена посла давала Ольке со мной разговаривать по скайпу два-три раза в неделю. Потом «у девочки кружки», и уже только по воскресеньям. Затем два раза в месяц. А после перестала брать трубку.
