И сам Коротаев последовал своему совету.
Каким-то чудом я всё же выудил у него ключи, оставив в залог сколько было денег и пообещав вернуть авто через сутки. «Уважаемая» машина оказалась несвежей «Subaru». В салоне пахло дешевым куревом. Из-под лобового стекла с укором смотрел Николай Чудотворец в переливчатом окладе.
Выехал засветло. Бензина в баке почти не было, заправки или не работали, или на них было не пробиться. Вдоль трассы, правда, уже выстроились ушлые мужички с канистрами. В полутьме выходить к ним было боязно, но других вариантов не просматривалось.
– Хоть не ослиная моча? – зачем-то поинтересовался я у заросшего усами дядьки в штанах хаки.
– Не ослиная, – обнадежил тот.
– А какая?
– Хер разберет. Тебе надо или нет?
До Саяногорска было чуть больше 80 км, но обычный часовой маршрут растянулся втрое: по встречке шла колонна снявшихся с мест автохтонов. Старый «Москвич» с привязанной к крыше кроватью, «мерседес» с прицепом детсадовских стульчиков, трактор, на корме которого разместились не то четверо, не то пятеро. Сами не знают, куда собираются отпрыгивать, вспомнил я слова Коротаева.
Дважды меня тормозили менты, спрашивали какую-то аккредитацию, на журналистское удостоверение только кривились. Отдал последние остатки.
– Честное слово, – говорю, – младший лейтенант, это всё.
Тот смотрит с брезгливым сомнением: приехал хватать горячие новости и без денег?
– Дочь, – говорю, – у меня там.
Пропустил. Пропустил туда, куда никогда не нужно было спрашивать разрешения, и я уже по гроб жизни благодарен. Мы все благодарны тебе, младший лейтенант. Ты такой строгий, но справедливый. Наш герой.
Еще 20 км. Антураж зомби-хоррора: разграбленная бензоколонка, несколько брошенных машин, бредущие невесть куда люди. Кордон, вам налево, еще кордон, ничего не знаем, поворачивай, круг по окрестностям, снова круг, был лагерь, но ушли, поселок Майна, кордон, съемочная группа НТВ, два раза влево, снова старый лагерь, сюда нельзя, влево в гору, треснувший серп луны на земле, обрыв, дальше ногами, плато, заросли, заросли, заросли, какая-то мусорная дрянь, заросли. Всё.
– Настя!
Она улыбнулась, как если бы мы расстались сегодня утром.
– Привет, – сказала она. – Тяжело добирался?
Какие черные глаза, Настя. И черный комбинезон. И сама. Нет-нет, ты очень хорошо выглядишь, даже не думай.
Я заготовил какую-то речь. Там было поровну обвинений и жалоб. Или жалоб и жалоб? И еще, кажется, какие-то призывы. Но я вышел к ней, встал как ударенный и стоял, разглядывая ее волосы. И ничего не сказал. Вдохнул – и так и не выдохнул.
– Им не нужна помощь, – сказала мне Настя. – Мы думали, они просто не понимают, – и ставили метки. А они понимают, просто боятся. Или забили.
Я потом видел фото этих «меток»: солнце и луну около каскада, разорванные трещинами во многих местах. Настя про них рассказывала, пока не выбилась из сил.
Мы сидели вечером в каком-то стылом блиндаже, и я пробовал слушать. Не выходило. Зато я смотрел.
– Как ты думаешь, она рванет? – спросил я.
Настя пожала плечами.
– Может, и обойдется сейчас. Ненадолго.
Она просила прощения. Говорила: ну, ты же понимаешь. Я зачем-то спорил. Должно быть, от неожиданности. Ты же знаешь, Настя, я в самом деле понимал. В этом-то всё и дело.
– Ты же обещала в Китай, – беспомощно сказал я. – Слушай, если здесь сейчас развяжется как-то, поехали вместе, а?
– Я тебя обманула, – улыбалась Настя, гладя меня по голове. – Ты же видишь, что делается. Я не могу их отпустить.
Она не могла их отпустить. Не могла вернуться. Не могла лежать с трубками в носу, дожидаясь пластмассового робота без головы. Я видел. Настя.
– И что, теперь будет джихад? – спросил я.
– Да, – кивнула она, – если тебе нравится, назовем это так.
– Я пойду с тобой.
– Ну ты что, – сказала она, – ты что… слушай, у меня будет к тебе другая просьба…
И только тут я сообразил, что еще даже не спросил об Ольке.
За Хакасией были Филиппины, потом Непал. Это уже без меня. Она не хотела никого видеть, говорила, что пока нет результатов, не на что смотреть. А когда будут – даст знать.
Иногда внезапно присылала смайлик или фото склона Аннапурны, иногда не отвечала неделями. Я приучил себя постоянно держать телефон при себе и сверяться с ним, как с глюкометром. Просыпаться от малейшей вибрации, даже если это машина за окном.
Одержимость, сказал мой друг Силаев. Ты упиваешься своим несчастьем, рассасываешь его как барбариску. Ты счастлив, когда несчастлив, дружище. Я соглашался и шел обходить наших с Настей общих – чтобы спросить, как можно ей помочь.
– Никак, – сказала умная злая Ленка. – Если у Анастасии Олеговны что-то замкнуло – всё, амба.
Амба. Тогда вышел такой альбом «Мумий Тролля». Хороший.
Даже когда она на пару дней объявлялась, это было всё равно что ее привидение – молчаливое и отстраненное. Портрет с глазами, которые всё время смотрят мимо тебя. Дух предков, который иногда приходит пожить в углу.
