— Товарищ старший сержант, да я подходил к Юрлову, а тому было неохота и он пообещал сегодня меня подстричь. — Виноватым голосом протянул Юрочка.
— Эх, Каракулев, Каракулев, пользуешься ты моей добротой. — Достал из сержантской сумки блестящие и острые ножницы и с удовольствием защёлкал ими в воздухе. Нашёл я их пару дней тому назад на спортивном городке и теперь решил использовать по назначению. Сам никогда даже не пытался кого-нибудь постричь, но наблюдая со стороны, думал что это дело плёвое. Главное приноровиться. — Садись, товарищ солдат, сам тебя подстригу. Конечно, ни как у Юрлова получится, но зато будет аккуратная и короткая причёска.
Юрочка тяжело вздохнул, пододвинул ящик и безропотно опустился на него, подставляя свою бестолковую башку под ножницы. На мгновение у меня в душе шевельнулась жалость к этому воспитанному и послушному мальчику. Шевельнулась и исчезла. Каждый должен сам бороться за место под солнцем, а он не боролся, а лишь тихо и терпеливо, снося тяготы солдатской службы, ждал дембеля, до которого ему осталось тянуть чуть меньше года. Хотя, честно говоря, какие тяготы? Служба в нашем артиллерийском полку можно было смело сравнить с жизнью в пионерском лагере. Да — не дома, да жёсткие рамки дисциплины, да иной раз в наряде или в карауле не доспишь. Но зато дружный и крепкий воинский коллектив, где даже будучи молодым солдатом, ты чувствуешь себя полноправным членом этого коллектива. Нормальные офицеры и командиры, нормальные дембеля, которые наравне с тобой тянут солдатскую лямку. Есть деды, но нет дедовщины. Не спорю, что грязную и мелкую работу выполняла молодёжь, но это было нормально. Дембеля в своё время тоже варились в этой каше. Вот если бы Юрочка попал бы в учебку, вот это было — Дааааа… Там бы он или погиб, или стал нормальным мужиком. А так, ему грешно жаловаться.
Примерно с такими мыслями я с энтузиазмом приступил к стрижке. Через две минуты понял, что парикмахером мне никогда не быть. Ещё через две пожалел, что связался с этим делом. А через пять минут, откинувшись немного назад и критически осмотрев дело своих рук, стало ясно — неприятностей мне не избежать. Голова Каракулева выглядела грубо обтёсанной чуркой, побывавшей в руках неумелого ученика столяра. Попытался подправить напрочь испорченную причёску, но только сделал хуже.
— Да…, Каракулев, — с сожалением протянул я, — а причесон у тебя… — не тово… Вообще никакой… Придётся тебе налысо стричься вечером.
Рядовой поднялся с ящика и недовольно зашурудил рукой по голове, стряхивая остатки волос, на бетонный пол. Потом поднял голову и тихо сказал: — А я, товарищ старший сержант, письмо Брежневу написал.
— Как это так написал? Ты чего городишь, Юрочка?
— А вот так… Как прапорщик Прокофьев написал Леониду Ильичу и получил ответ. Так и я написал. Семь дней как письмо ушло.
Осенью прошлого года прапорщик Прокофьев, непонятно с какой части, написал письмо патриотического характера генеральному секретарю Коммунистической партии Советского Союза Леониду Ильичу Брежневу. Брежнев, точно в таком же духе, ответным письмом ответил прапорщику и оба этих письма вся армия не только конспектировала, но и обсуждала на политических занятиях.
— Ну и о чём ты написал? — Иронически спросил я.
Юрочка, слегка смущённо поводил головой из стороны в сторону: — О себе, о своей службе в нашей батарее…
— Каракулев, ты дурак, — безапелляционно и решительно заявил я, — ну ты сам подумай — Кто ты, а кто и где сидит Брежнев?
— Но он же получил письмо прапорщика и тот ему ответил, — продолжал упорствовать в своём Каракулев.
Конечно, я свято верил в победу Коммунизма, в то что наш Советский строй самый лучший строй в мире. Я был политически подкован и как говорили — Предан делу Коммунизма. Я знал, что пройдёт ещё сколько то времени и мы водрузим знамя социализма над всем земным шаром. Меня, чуть ли не раз в неделю отлавливал парторг полка и задавал один единственный вопрос — Когда ты напишешь заявление о вступлении в партию? Да я и готов был писать это заявление, но чувствовал — не дорос ещё. Но вот как раз в истории с этим письмом где то подспудно ощущал некую фальшивость, с этаким пропагандистским душком. Я не мог открыто и внятно высказать ему свои сомнения по поводу письма, поэтому привёл очередной, с моей точки зрения, аргумент.
— Ладно, ты его отослал, но военная цензура всё равно его не пропустит.
— Но ведь, товарищ старший сержант, прошло семь дней и ничего…
Ответить я ничего не успел, так как в бокс ворвался, запалено дыша, дневальный по батарее.
— Товарищ старший сержант, вас и Каракулева срочно вызывают в штаб полка. Комбат уже умчался туда.
Мы с Юрочкой удивлённо переглянулись и я спросил, хотя уже понял из-за чего нас туда вызывали: — А чего стряслось?
— Не знаю, но в полк приехало начальство и замполит полка обматерил комбата по телефону. Сам слышал…
— Ну, Юрочка, только не думай, что сам Брежнев к нам приехал. Что ж ты такое там написал, что комбата обматерили?
