— Ого…, во как надо. Счас я его разгоню, — я вошёл в нездоровый азарт и стал всё сильнее и сильнее толкать колесо вперёд и действительно оно выровняло свою траекторию движения и целеустремлённо покатилось в сторону парка, тем более что булыжная мостовая шла слегка под уклон в сторону парка. Я уже во весь опор мчался за колесом и временами еле успевал догнать его, а когда догонял ещё сильнее толкал его вперёд. Лишь в пятидесяти метрах от железных ворот парка до меня дошло, что сто килограммовое колесо, превратившись в грозный снаряд, мчалось на закрытые ворота.
— Открываййййй…, скотинааааа…… - в отчаянии закричал я сонному дневальному по парку, маячавшему в проходе на КТП, одновременно понимая, что дневальный даже если бы захотел, всё равно не успел бы их открыть.
Перед самыми воротами, колесо весело наскочило на обломок кирпича, отчего высоко взвилось в воздух и с дурной силой ударилось в закрытые створки въезда в парк. Мощнейший удар, слившийся с испуганными криками дневальных, потряс не только ворота, но по моему затрещала даже кирпичная будка контрольно-технического пункта. Звон разбитого стекла окон КТП, ужасный грохот упавших железных ворот, облако пыли поднявшихся чуть ли не до небес от падения железа, тишина и немая сцена, многоговорящая пауза и вдруг прорезавшийся неожиданно визгливо тонкий крик полного и высокого прапорщика Бургард дежурного по парку — Убью…… Всех убью… — Всё это обрушилось на меня.
Конечно, никто меня не убил, даже под жопу я не получил. Но вокруг меня закружил хоровод разъярённых и ругающихся лиц, среди которых мелькало лицо с выпученными в гневе глазами толстого начальника автомобильной службы майора Сушинского, обиженное в досаде лицо дежурного по парку, которому всё это придётся восстанавливать, смеющиеся и негодующие лица прапоров технической части. Сосредоточённые лица капитана Чумакова и командира взвода Смуровского, отлаивающихся от Сушинского и его банды. Короче, этот звиздец, длился минут тридцать, пока комбат чуть ли не послав майора Сушинского на «три буквы», но сдержался и решительно заявил: — Ничего делать не буду. Ваш дежурный не службу нёс, а «лясы точил в дежурке», вместо того чтобы бдить её. Вот он пусть и ставит на место ворота, и варит их. Пошли отсюда.
Под горестные вопли дежурного по парку, понявшему что пока он не восстановит ворота он не сменится с дежурства, мы ушли в боксы батареи, где комбат поставил меня по стойке «Смирно» и только и произнёс: — Ну и дебил же ты, Цеханович…
На этом и закончилось это происшествие, но в конце дня меня ожидал очередной неприятный конфуз. Как то так получилось, что с этими разборками батарея так и не пробила стволы и решили это сделать на следующий день. Раз я принёс банки со смазкой то и невольно теперь отвечал за них и за день непрестанно перетаскивал их с места на место. После обеда вымыв из пожарного гидранта бетонный пол бокса, мы сначала закатили гаубицы, а потом начали загонять автомобили. В это время в боксе появился командир второго взвода лейтенант Барабанчук. Высокий, статный лейтенант был одет в новенькую только что пошитую в ателье дивизии повседневную форму и смотрелся в ней очень шикарно.
— Ну…, Барабан… ну ты даёшь. Классная форма… — послышались восхищённые возгласы офицеров обступивших Барабанчука. А тот довольный произведённым эффектом, крутился как на подиуме, давая возможность товарищам разглядеть его со всех сторон.
В это время я загонял свой автомобиль в бокс и ничего нам не мешало, и только в последний момент успел заметить, что задние колёса ЗИЛ-131го уже наезжали на запаянную, железную банку со смазкой ГОИ-54. Банка из последних сил тужилась и не сдавалась, наваливающейся на неё тяжести и в конце концов не выдержала. Лопнула по паянному шву, мгновенно раскрыв своё наполненное желтой массой нутро и как в замедленной съёмке из дыры, нехотя, выплюнулся килограммовый жирный сгусток смазки. Вопреки всем законам физики комок смазки вызывающе медленно пролетел пять метров над бетоном и смачно приземлился на груди новенькой формы Барабанчука, застывшего в изумлении. Хорошо прилипнув к повседневке, сгусток смазки стал тихо и спокойно сползать по форме вниз, а когда Барабан инстиктивно попытался обоими руками судорожно скинуть вязкую массу с формы, он только замазал смазкой себе руки, а оставшаяся часть, обидно свалилась на новенькие бриджи, мгновенно пропитав материю.
— Ааааа…, - полный обиды и возмущения голос взводника взвился под высокие своды бокса и заметался длинным эхом по большому боксу, — Ааааааааа…, блиннннн…
Когда у него закончился воздух в груди, он ещё раз глубоко вздохнул и выдал на гора полный набор непечатных словосочетаний разной конфигурации и этажности, а в конце этого матерного монолога прозвучал вполне законный вопрос: — Какая блядь эту банку здесь бросила?
— Ктоооо? — Прозвучал снова грозно вопрос и командир батареи, трясясь от едва сдерживаемого смеха, ткнул пальцем в мою сторону. А потом, всё таки фыркнув смехом утробным голосом, произнёс.
— Сегодня он Герой нашего дня.
