Стройные ряды белоснежных палаток, словно насмехаясь над её гудящими от напряжения мышцами, мучительно медленно росли в размерах. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем глаза увидели знакомую картину: снующие машины, деловая суета людей, и уже знакомый врач, бегущий навстречу стремительно снижающемуся «дракону». Снова резкие запахи больницы, ненависть к которым она вынесла ещё из тесных коморок института, проклятья медиков, едва успевших убраться с траектории посадки, сорванные крыльями растяжки палаток, опрокинутые баки с окровавленными бинтами и тампонами… Устала…
Знакомый врач суёт ей под нос смоченную чем-то тряпку, и мозг будто взрывается. Неизвестно из каких тайных хранилищ в тело вливается жизнь, но Хилья уже прекрасно знает, что это самообман, и за минутное облегчение скоро придётся платить вдвойне…
Но пока в крыльях ещё есть силы, она поднимается снова, разметав вихрем всё, что попало под удар тугих струй. Ей надо назад. Там, выбиваясь из последних сил, дорогие её сердцу люди, странные, но страстно любимые, пытаются в чудовищном урагане сражения спасти хоть кого-нибудь от страшной участи, и она не может их бросить. Хилье неведомы были понятия воинского долга или необходимости служения Отечеству. Она старалась не за страх, и не совесть гнала её вперёд. Она чувствовала отчаянную решимость матери, краешком сознания ощущала непреклонное упорство отца, снова и снова находящего в себе силы подняться с колен и идти вперёд. Ярким маяком горела душа Диолеи, даже в кровавой жути жестокой схватки умудрившаяся сохранить непередаваемую чистоту и тепло. Яростный огонь души Мирры взвился костром к небу, а от несгибаемой воли бойцовской рыбки у сестричек аж сводило судорогой челюсти — она не отступит, не бросит. Афалия, такая странная и противоречивая, заткнув поглубже свою обыденную заносчивость, с мрачной сосредоточенностью ползает от одного раненого к другому, ставя своими умелыми руками непреодолимые препятствия на пути костлявой старухи. Лассава с неженской силищей всё носит и носит под свист пуль тяжеленных мужиков в спасительное чрево машин. Крошечная Нариола, сумев побороть страх, мужественно переносит все ужасы боя, не отставая от своих подруг ни на шаг. Ольга, вечно глухая к их с сестрой ментальным голосам, ловко дирижирует эволэками, регулируя движение людей и техники.
Ей очень надо туда! Лесавесима уже на земле — сестра будто собственным носом чует запах обгоревшей плоти ещё одного бедолаги. Серая молния чуть не падает в грязь, мышцы уже почти не слушаются. Она даже не кланяется пулям, никак не реагирует на грохот разрывов, на вой ракеты, что пронеслась над головой так низко, что можно было даже различить надписи на её хищном теле… Она не может их оставить сейчас! Ей не до конца понятны мотивы, побудившие родителей ввергнуть своих детей в этот кровавый кошмар, но она чувствует, это почему-то очень важно для всех, и для неё тоже, и это неведомое знание толкает её вперёд. Взмах, ещё взмах!.. Всё громче голос смертоносного металла, всё сильнее режет острый нюх резкий запах взрывчатки. Под крылом уже мелькает тёмная змея первой траншеи, всё плотнее стаи огненных шмелей трассирующих пуль. Взмах! Ещё! Ещё…
Когда третий обожжённый танкист оказался на руках у врачей, а выжатая, как лимон, Хилья просто грохнулась в воронку к своей сестре, не замечая огромной лужи воды и крови, в которую провалились её задние лапы и хвост, Элан побрёл в полный рост к Лёлику. Уже неизвестно какая по счёту аптечка, сорванная со стенки боевого отделения, пудовыми гирями налипшая на ботинки грязь. Он весь вымок — вода была всюду, капая с неба, плюхая под ногами, набираясь в штаны, в обувь, даже за шиворот, когда случалось, а случалось часто, падать в особенно глубокие омуты, спасаясь от коварного, едва слышного в грохоте боя шелеста падающей мины. Но он совершенно не ощущал холода, а от разгорячённого тела клубами валил пар.
Всё. Вторая позиция взята, враг из глубины предпринял контратаку, но с громадными потерями отступил, только облегчив батальону задачу — танки и пехота на плечах бегущих ворвались и в третью траншею. Преследование — кульминация наступления, когда охваченных паникой вражеских бойцов давят гусеницами, косят из всего, что только может стрелять…
Бой устало стихал, и с каждой секундой всё поле охватывала оглушительная тишина, даже санитарные машины, казалось, «ходили» на цыпочках, рык их двигателей походил скорее на мурчание довольных котов.
Едва переставляя ноги, Элан поплёлся к насыпи, вдоль которой рядком лежали раненые, причём не только «куклы», но и настоящие бойцы — в хаосе почти настоящего боя неизбежно некоторые пули и осколки попадали не совсем туда, куда надо. Но «тяжёлых» среди людей не было ни в их секторе, ни в соседних — Македонский как всегда блестяще справился с задачей, максимально приблизив учения к реальности, но, при этом, не допустив жертв и серьёзных увечий живых бойцов.
— Сказали же — отбой! — Ольга отняла у рыжего плута дорогостоящее имущество, вернув медицинские принадлежности в машину.
