Члены Президиума ЦК не могли не видеть, что Сталин стал малоразговорчивым, говорил тихо, подолгу подбирая нужные слова. Временами он передвигался с большим трудом, придерживаясь одной рукой за стены. Соратники с тревогой сообщали друг другу о каждом новом проявлении у Сталина признаков неоправданной подозрительности.
Много таких случаев привел в своих воспоминаниях Хрущев.
«Сталин говорил нам в узком кругу, что подозревает Ворошилова как английского агента».
В один из последних приездов на дачу Сталина Хрущев сел за стол с краю. Его закрывала кипа бумаг, и вождь не видел его глаза. Он сказал Хрущеву:
Однако следует отметить, что высокую квалификацию врачей-евреев при Сталине признавали. Если за ними не тянулся пресловутый хвост «национализма», то их принимали даже в кремлевскую медицинскую элиту, хотя административные вершины советского здравоохранения для них были заказаны.
Распространенное мнение о том, что вследствие обостренности вопроса о поселении евреев в Крыму на этой территории врачам-евреям после Великой Отечественной войны трудно было найти работу, не совсем верно. Заведующий кафедрой Симферопольского медицинского института профессор-патологоанатом Я. Браул в 1946 году обратился по этому поводу к руководству страны с письмом, в котором, в частности, указывал:
Письмо это попало к Поскребышеву, от него – к А. Жданову, от того – к секретарю Крымского обкома Н.В. Соловьеву.
Отвечая А. Жданову, Соловьев представил Браула еврейским националистом и не преминул добавить, что в ноябре 1944 года с участием профессуры этого медицинского института в Симферополе состоялся религиозный еврейский митинг, организованный сионистами.
Если абстрагироваться от амбиций обиженного профессора, нельзя не заметить, что, будучи евреем, сам он преспокойно работал на престижной должности заведующего кафедрой в Симферопольском медицинском институте среди многих других профессоров и ассистентов еврейской национальности. И, как видно, совсем не боялся увольнения, раз не побоялся жаловаться в высокие инстанции и привлекать к себе внимание.
Родной брат моего отца, профессор Гольдман Александр Наумович, и его жена, доцент Ревекка Наумовна Гольдман, вскоре после освобождения Крыма были приняты на работу в Ялтинский НИИ физических методов лечения и медицинской климатологии имени И.М. Сеченова. Им дали хорошую квартиру. Я часто приезжал к ним летом на отдых. С тех еще времен, когда вдоль набережной на возвышенностях стояли устремленные дулами в море немецкие пушки. В домашних разговорах моих родственников постоянно упоминались еврейские фамилии их сослуживцев. Особенно часто звучали фамилии профессора Колкера и восходящей медицинской звезды Феликса Мейерсона. В гости к моему дяде, который пользовался большим уважением среди медицинской общественности Ялты, часто заходили главные врачи и специалисты ялтинских санаториев, среди которых тоже было много евреев.
В 1950 году я без особого труда поступил во 2-й Московский медицинский институт им. И.В. Сталина, и евреев на моем курсе было предостаточно.
По одному и группами стали арестовывать кремлевских врачей.
Для многих это было полной неожиданностью. Академика Виноградова, например, арестовали прямо из-за стола во время чаепития 4 ноября 1952 года. Оперативников заинтересовали стоявшие по стенам многочисленные пакеты с подарками, которые они сначала приняли за подношения пациентов. Оказалось, что Виноградов получил их сразу за один день 21 октября, когда в 1-м ММИ медицинская общественность Москвы отмечала 70-летие профессора и 45-летие его врачебной и научной деятельности. Виноградов слыл барином. Коллекционировал картины русских художников. У него были картины Репина, Шишкина, Брюллова. Любил собирать антиквариат. На Московском ипподроме он держал собственных призовых лошадей.
