Решительный отказ от бесчестного осуждения «виновников войны», вероятно, привел бы к открытому конфликту с СССР и имел бы вскоре разрушительный окончательный результат. Финны предприняли другую тактику. В распоряжении была известная еще со времен русификации начала века соглашательская линия. Еще в XIX в. руководители финской национальной интеллигенции разработали доктрину возможности выживания в составе России. В отличие от поляков, которые постоянно поднимали восстания и теряли остатки своих национальных прав, финны стремились подчеркивать свою государственную лояльность по отношению к царю. Тем самым они, как и предполагали, получили в качестве ответной услуги большие возможности расширять и укреплять свою национальную государственность.
Та российская политика, которую Паасикиви проводил после войны, была прямым продолжением той старофинской политики, которую в отношении России проводили еще в XIX в.
Паасикиви по своему характеру не был оппортунистом и тем более моральным нигилистом. На государственном уровне он все-таки был прагматиком, который считал, что политика была искусством возможного и признание фактов было азами политической мудрости. После войны самым главным фактом была военная мощь СССР, которой Финляндии нечего было противопоставить, и меньше всего она могла надеяться на спасение путем поисков защиты у врагов СССР. Тогда она оказалась бы между молотом и наковальней.
В конце 1940-х гг. у Финляндии имелся лишь очень узкий, кажущийся почти невозможным путь спасения. Искра надежды все-таки существовала. Это, наряду с Паасикиви, понял У. К. Кекконен, который решил проявить инициативу и взять бразды правления в свои руки. В качестве министра юстиции Кекконен занимался делами «виновников войны»: они были приговорены к нескольким годам тюремного заключения.
Целью Кекконена было не просто пассивное выполнение воли СССР, а активное завоевание его доверия. Кекконен сумел повернуть свою партию — Аграрный союз — на линию дружбы с СССР и одновременно отобрать у финских коммунистов монополию на хорошие отношения с Советским Союзом.
Как показал Юкка Невакиви, Кекконен строил свою карьеру на прямом сотрудничестве со Сталиным, что, казалось бы, давало sucessio apostolica49 финляндизированному50 отношению к Сталину. Более существенным было все же то, что СССР, Великая Отечественная война и Сталин были слиты воедино, в конкретное политическое единство, к которому невозможно было относиться избирательно ни здесь, ни там.
После так называемой десталинизации отношение к Сталину стало в какой-то степени двойственным, поскольку соглашались с его основными принципами, но отмежевывались от их осуществления.
В Финляндии крайне левые упорно пытались, во всяком случае после войны, возродить миф о своей прогрессивной роли на службе сталинизму в 1930-х гг., восхваляя свой гуманизм, который Сталин сам презирал, и старались заставить людей забыть, что во время войны у них была лишь роль неудачливых квислингов. В других европейских странах коммунисты зачастую пользовались славой героических борцов за свободу, так как согласно указаниям Коминтерна пытались встать во главе национальных освободительных движений. После кровавых военных потрясений уже трудно было вспомнить, какова на самом деле была роль коммунистов в 1939— 41 гг.
Борьба за общественный строй Финляндии уже в 1940-х гг. закончилась поражением коммунистов: они оказались слабыми и неспособными по сравнению с общим фронтом социал-демократов и буржуазии, который был сформирован именно в военные годы. В то же время они утратили и монополию на дружбу с СССР, проиграв ее линии Паасикиви — Кекконена.
Было ясно, что советское руководство все время верило, что Финляндия созреет для социалистической революции, как и все другие страны мира. Однако еще со времен Ленина существовал принцип, согласно которому революцию нельзя осуществить насильственным путем, для этого должны созреть предпосылки. Этот принцип, правда, нарушался советским руководством неоднократно, но по отношению к Финляндии оно решило, что имеет возможность и причины придерживаться этого принципа. По мнению Сталина и Жданова, финнам мешали национальные предубеждения к русским, и для их преодоления — для перевоспитания народа Финляндии — требовалось время. По расчетам финских коммунистов, говоривших об этом со Ждановым после войны, на это понадобится, как минимум, 15–20 лет, а по мнению Жданова, намного меньше. Во всяком случае, время на обдумывание было получено, и благодаря этому Финляндия смогла укрепить ту внешнеполитическую линию, благодаря которой она — на удивление всему остальному миру — сохранила свою независимость и свободу в качестве соседа СССР даже в условиях холодной войны и в течение более 30 лет постоянно увеличивала свою внешне- и внутриполитическую маневренность.
