Сталин против Зиновьева полностью

Сольца он назвал расстрелянным патроном (здесь и далее в документе – подчеркивание синим карандашом. – С.В.), говорит: “В нем ничего революционного не осталось. Я, – говорит, – не считаю нужным вообще разговаривать с ним по революционным вопросам”. Затем ему задали вопрос: “Если нас исключат из партии, уйдем мы в подполье или останемся?” Он говорит: “Зачем нам уходить в подполье, мы и так будем работать”. Затем, так как, очевидно, были люди новые, он начал объяснять, в чем дело, почему на них гонения и т. д. Он говорит: “Мы хотим говорить все на чистоту, правду, чтобы открыто говорить на любых собраниях. А у нас как поставлен вопрос райкомами и секретарями ячеек? Секретарь ячейки руку поднимает, а за ним и все. А секретарь за РК идет. Чисто откровенно мы говорить не можем. На этом мы расходимся [с генеральной линией], этого мы [не] хотим”.

Записывать мне там нельзя было.

Дальше он коснулся вопроса относительно Сталина. Он говорит: “У меня есть письмо , написанное за месяц (опрашиваемый явно что-то перепутал: едва ли Троцкий выдал нечто подобное. – С.В.)”. В этом письме Ленин ясно говорил, что и связываться с ним в работе не намерен. Троцкий говорил, что Ленин это письмо писал ему (здесь все напутал, совершенно очевидно, правоверный член партии. – С.В.).

Дальше он говорит: знаете, товарищи, сейчас скоро (так в документе. – С.В.) будет съезд, но имейте в виду, что это съезд избранных. У Угланова в кармане уже лежит список делегатов, готовый список. Так что дискуссия, возможно, будет позже, после съезда. Вообще, говорит, у Угланова замашки такие, чтобы отрубить нас. Углановским топором нас отбить и исключить из партии. Но мы, говорит, не должны этого бояться. За нами есть защита. А какая защита? Вот, говорит, съезд провели. В каждой ячейке есть оппозиционеры, хотя мало. Около этих есть сочувствующие, а там недопонимающие. Вот три авангарда уже за нами. Когда будут исключать, то в каждой ячейке возникнет вопрос – за что? Если бы серьезные вопросы были, а то только платформа. Товарищи, которые не знают платформы, скажут: “Дайте нам ее посмотреть”. Таким образом, защита есть и бояться нечего.

Насчет дискуссии он говорит, что вообще выступать, очевидно, не придется. Есть, если придется говорить, отряды свистунов, и везде и всюду они будут посылаться, так что не придется нам участвовать в дискуссии.

[ВОПРОС: ] Теперь меня интересует вопрос, как печатали эту платформу?

ЕРМОЛАЕВ: В подпольной типографии.

ОБУХОВ: Когда он сказал фамилию Фишелева, то я вспомнил, что я его хорошо знаю. Это директор 20‐й типографии, а мой двоюродный брат там старшим бухгалтером. Я говорю: “Какой Фишелев?” Оказывается, этот (не ради карьерного ли роста брата вся эта история? – С.В.). Я говорю, что это видный парень – солидный, старый партиец.

СЕКРЕТАРЬ ЯЧЕЙКИ: По части перевозки тебе сказали, чтобы ты возил Троцкого?

ОБУХОВ: Да, иногда, говорят, когда нельзя на машине поехать, то Троцкий ездит на извозчике. Важно, когда он приехал, его привезти и увезти. Когда машина имеется у Троцкого, то это подозрительно.

Вчера Троцкий был не на своей машине.

ГИБЕР: Ставил он вопрос о том, что на дискуссии особенно выступать не следует?

ОБУХОВ: Он указал, что сейчас нужно обрабатывать [большевиков] одиночками и группами. Индивидуально будут обрабатывать. Троцкий говорит: “Ежедневно будут такие беседы, можете приглашать Зиновьева, Раковского и ряд других товарищей”.

Особенно солидных товарищей на этом собрании не было. Все молодежь, часть из них, очевидно, комсомольцы и по национальности – евреи. Были и русские ребята, с заводов. Был один парень с завода “Серп и молот” (говорили, что он с завода “Серп и молот”).

ЕРМОЛАЕВ: А с других заводов – например, с АМО?

ОБУХОВ: С АМО, кажется, был один.

ГИБЕР: Кто был организатором собрания?

ОБУХОВ: Два человека, в лицо я их узнаю, но фамилии их нельзя было узнать.

ГИБЕР: Нашего района?

ОБУХОВ: Нет, я их никогда не видел здесь.

ГИБЕР: Парень, который приглашал тебя, откуда?

ОБУХОВ: Он у нас живет. Работает, кажется, в ЦК комсомола. Он разъезжает на обследования по областям и районам. Фамилия его Козлицкий. Когда мы шли оттуда, он мне сказал, что его с работы снимают. Я не спросил, за что и почему. Он говорит: теперь мне нельзя будет звонить по телефону на службу. Обещался достать мне кое-какую литературу. Я говорю ему: “Давай-давай, меня это интересует”.

ГИБЕР: Во сколько вы пришли на собрание?

ОБУХОВ: В 7 час. Четыре с половиной часа говорил Троцкий (Лев Давидович, по позднейшим мемуарным свидетельствам троцкистов, когда начинал говорить, никак не мог остановиться. – С.В.). Никто не выступал, только задавались вопросы. Была простая беседа.

ГИБЕР: Как он оценивает политику партии?