26 октября 1927 г. на пленуме Моссовета А.С. Бубнов спросил А.А. Сольца: «Ну как?» А «Совесть партии» ответила без намека на политкорректность: «А ну тебя ко всем чертям, ты только на Пленуме послушал эти речи да на Моск[овском] активе, а я уже полгода с утра до вечера слушаю эти оппозиционные речи»[1144]. Руководству высшего партийно-контрольного органа троцкистско-зиновьевская «Санта-Барбара» действительно осточертела. (И не только руководству. Чуть позднее, на XV съезде ВКП(б), представитель ленинградского завода «Красный путиловец» скажет то же самое: «…сейчас основная задача заключается в том, чтобы прекратить разговоры об этой оппозиции. Я не говорю уже о том, что она до черта надоела»[1145].) 27 октября на заседании расширенного пленума Сокольнического РК ВКП(б) г. Москвы совместно с активом района А.С. Бубнов заявил товарищам по партии: «…путь от апреля 1927 г. до октября 1927 г. можно [о]характеризовать как путь от создания нелегальной фракции к попыткам рвать рамки уже не партийной, а советской легальности»[1146].
Сразу после завершения работы Октябрьского 1927 г. Объединенного Пленума ЦК и ЦКК ВКП(б) оппозиционеры составили текст письма-обращения по поводу вывода Г.Е. Зиновьева и Л.Д. Троцкого из состава Центрального Комитета: «Исключая тт. Зиновьева и Троцкого, сталинский Центральный Комитет ссылается на их фракционную работу, осужденную якобы партийными организациями. Фракционная работа исключенных товарищей состояла в том, что они пытались завоевать себе право, предоставленное им статутом (Уставом. –
Естественно, не обошлось без обвинений сталинского руководства в бюрократическом перерождении: «Партия, разбитая на ячейки, которым запрещено сообщаться друг с другом, которым запрещено знакомиться с основными документами партийной политики, которым запрещено выслушать мнение даже членов Центрального Комитета, перестает быть живым организмом, способным вырабатывать партийное мнение и единодушно проводить принятые партией решения, она становится организацией людей, обязанных исполнять под угрозой исключения волю партийной бюрократии, она становится органом, не способным самочинно действовать в случае опасности»[1148].
Помимо роста кулацкой активности, медленных темпов индустриализации и роста безработицы, как констатировалось в документе, «грозно вырастала опасность войны. Разгром китайской революции означает на деле проигранную войну СССР с английским империализмом», освободившим себе руки на Востоке и «лихорадочно» взявшимся за организацию «объединенного фронта капиталистической Европы против Советской республики»[1149].
Сталинско-бухаринский ЦК ВКП(б) был раскритикован – как раз за отмеченную Л.Б. Каменевым «дозировку»: «Сталин доказал в Китае, что, [будучи] оставлен сам себе, сумел только погубить китайскую революцию»[1150]. Следует признать данное обвинение вполне объективным.
Естественно, подчеркивалось, что дело «идет не о смене одних вождей партии другими, дело идет о том, быть или не быть диктатуре пролетариата в СССР, быть или не быть СССР крепостью мирового пролетариата и восстающих колониальных народов»[1151].