Я еще раз подтвердил ему, что никакого документа я не знаю. Я чувствовал, конечно (я достаточно политически опытный человек), что Каменев меня, что называется, “нюхает”. Это заставило меня держаться настороже. Я чувствовал, что кроме Каменева меня “нюхают” и справа, от Слепкова. […] От всяких свиданий и связей [со Слепковым] я уклонился самым решительным образом. В то время настроение у меня было неважное. Я чувствовал себя очень тяжело, чувствовал себя недовольным – говорю об этом совершенно откровенно. Когда Каменев сказал мне, что из бывших правых кругов исходит какая-то платформа, я очень встревожился. Хоть я и знал, что не имею к этому никакого отношения, но я понимал, что за ошибки моих последователей отвечать, так или иначе, придется мне, что всякий их наскок, всякая их вылазка против партии снова и снова будет трепать мне нервы, и без того довольно потрепанные, и создаст для меня новые осложнения»[1467].
Зиновьев заявил на XVII съезде ВКП(б) 1934 г.: «Когда Стэн показал мне махрово-кулацкую контрреволюционную правую платформу, то я вместо того, чтобы выполнить элементарнейший долг члена большевистской партии, который я отлично знал, когда не был оторван от партии, вместо того, чтобы сделать это, вместо того, чтобы потребовать от самого Стэна немедленно сообщить Центральному Комитету нашей партии все, что он об этом знает, вместо этого я стал хранить секрет Стэна, который на деле оказался конспирацией Рютина и К°»[1468].
Примечательно, что Зиновьев с Каменевым, ознакомившись с анонимной листовкой рютинцев, приняли ее первоначально за троцкистскую, «настолько тогда практически сблизились и
13 января 1935 г. арестованный Зиновьев написал заявление, в котором рассказал: «В 1932 г., когда началось “оживление” всех антипартийных групп, сейчас же в этой среде заговорили о “ленинском Политбюро” (то есть о том Политбюро, которое было де при Ленине – с участием моим и Каменева, и Рыкова, Бухарина, и Томского). Великодушно соглашались на то, что в нем должен быть и т. Сталин (в последнем позволительно усомниться. –
2 сентября 1932 г. секретарь ЦК ВКП(б) Павел Петрович Постышев, секретарь ЦКК Емельян Михайлович Ярославский и заместитель председателя ОГПУ Всеволод Аполлонович Балицкий доложили участникам Объединенного Пленума ЦК и ЦКК ВКП(б) о раскрытии конспиративного в ВКП(б) «Союза марксистов-ленинцев»[1471].
Предчувствуя недоброе, Зиновьев, Каменев и ряд их товарищей направили в Политбюро заявление с протестом против их очередной проработки: «Мы получили многочисленные сведения об устраиваемых в Москве, Ленинграде, Харькове и в других местах тайных, по особому отбору, партсобраний, на которых ведется клеветническая кампания против нижеподписавшихся и против всей оппозиции. Кроме того, мы имеем ряд сведений о собраниях в Москве “десяток” по особому подбору, где “при закрытых дверях” в таинственной обстановке читаются секретные документы, даются инструкции и т. д.»[1472]. Однако данное послание, напротив, во-первых, убеждало Сталина и его команду в факте обсуждения Зиновьевым и Каменевым происходящего в партии со своими единомышленниками, что всегда можно было подать как «контрреволюционную агитацию», во-вторых, свидетельствовало о том, что в партии оставались преданные Зиновьеву с Каменевым (или как минимум болтливые) кадры из лиц, допущенных на «тайные» партсобрания и входящих в «“десятки” по особому отбору».
1 октября Угланов дал показания на Стэна, на следующий день Стэн показал в ОГПУ, что ознакомил с документами «Союза марксистов-ленинцев» Зиновьева, 5 октября Зиновьев, а 9 октября Каменев признались в ЦКК, что читали документы рютинцев.
Разбор дела «контрреволюционной группы Рютина – Иванова – Галкина»[1473] состоялся 9 октября 1932 г. на внеочередном заседании Президиума ЦКК ВКП(б), причем постановление было предопределено предшествующим официальному заседанию обменом мнениями председателя ЦКК Рудзутака со Сталиным. Ян Эрнестович написал генсеку записку: «Сегодня в Президиуме ЦКК будем разбирать дело о Рютинской группе. Как лучше, решение принимать в присутствии Зиновьева, Каменева и компании, или дать им высказаться и решение принять без них?»[1474] Сталин ответил: «Лучше без них, а решение потом объявить»[1475].
