Покончив с трудами, Сталин и Киров жарили шашлыки, пели старые песни («Есть на Волге утес») и работали в саду с лопатами, а Киров еще и гонялся за утками и цесарками. Сталин не любил плавать (он был родом с гор), зато это любил Киров, и Сталин дожидался его на берегу. Сталин даже позволил Кирову отправиться с ним в парную баню, где они хлестали друг друга березовыми вениками[1262]. Диктатор не допускал в своем окружении ни любовниц, ни проституток, и Киров заскучал. «Надоело мне здесь чертовски, — писал он жене в Ленинград, жалуясь, что здесь невозможно даже поиграть в городки. — Была сплошная жара, потом 6 дней и ночей — сплошной дождь… Теперь снова наступила изнуряющая жара»[1263]. Сталина невозможно было вытащить из его любимого Сочи, но Киров вернулся в Ленинград уже 30 августа 1934 года, отбыв из Сочи на одном поезде с семьей Андрея Андреева. «Он очень загорел, — вспоминала Наталья Андреева, дочь функционера, — а зубы были белые, улыбался часто»[1264].
Хлебозаготовки сильно отставали от графика, несмотря на относительно хороший урожай, и Каганович с Молотовым отправили Сталину предложение закупить 100 тысяч тонн аргентинской и австралийской пшеницы для советского Дальнего Востока с целью снизить нагрузку на транспорт. «Импорт хлеба теперь, когда заграницей кричат о недостатке хлеба в СССР, может дать только политический минус», — возразил Сталин[1265]. В ответ он предложил им оказать «максимальный нажим». Молотов был командирован в Сибирь, Каганович — на Украину, Микоян — в Курск и Воронеж, Чубарь — в Среднее Поволжье, Жданов — в Сталинградскую область. Ворошилов, находившийся на осенних маневрах, получил приказание проследить за уборкой хлеба в Белоруссии и на западе страны[1266]. Киров был отправлен в Казахстан контролировать сбор урожая, проходивший под надзором его бывшего протеже, республиканского партийного босса Левона Мирзояна. Отныне Сталин проявлял сдержанность в отношении казахов. Киров снял главного прокурора Восточного Казахстана за злоупотребления и попросил Ягоду отозвать сотрудников милиции, издевавшихся над колхозниками[1267]. Но когда Каганович обратился к Сталину с просьбой снизить для Украины задание по хлебозаготовкам, Сталин в ответ предупредил его и свое ближайшее окружение, что они вступают на скользкий путь[1268].
Учредительный съезд Союза советских писателей в итоге открылся 17 августа 1934 года; на него прибыло 597 делегатов (включая 377 с решающим голосом) и 40 зарубежных гостей[1269]. В ряды союза было принято около 1500 членов и 1000 кандидатов в члены: 1535 человек из их числа жили в РСФСР, включая немногим более 500 в Москве, 206 — на Украине, около 100 — в Белоруссии, 90 — в Армении, 79 — в Азербайджане и 26 — в Туркменистане. В партии состояло около трети членов союза и около половины делегатов съезда[1270]. «Буквально все писатели подали заявления о вступлении в Союз писателей, — заявил на предшествовавшем съезду собрании партийных членов союза только что назначенный заместитель начальника отдела культуры ЦК. — Нет такого писателя, который не подал бы заявление, кроме Анны Ахматовой»[1271]. Это было преувеличение, но несильное. «Уже на пороге открытия неожиданно встал вопрос, как украсить Колонный зал Дома Союзов, — вспоминал один из организаторов мероприятия. — …некоторые уж вовсе фантастические проекты» были неприемлемы. «На последнем совещании, происходившем в кабинете у [Алексея] Стецкого [заведующего отделом культуры и пропаганды]… я предложил: развесить в зале портреты классиков. Стецкий встал, пожал мне руку — вопрос был решен»[1272].
Съезд писателей — грандиозное событие, освещавшееся по радио и снимавшееся для киножурналов, — продолжался 16 дней. Рядом с Домом Союзов толпились люди в надежде хоть мельком увидеть знаменитых литераторов. Съезд открыл Горький, чье появление на трибуне было встречено овацией. В своем докладе «О советской литературе» он в сжатом виде изложил историю литературы с момента ее зарождения, не упомянув ни одного советского писателя, и завершил выступление невнятным призывом к созданию «фольклора трудящегося народа»[1273]. Самуил Маршак выступил с докладом о детской литературе (19.08), Радек — с докладом о литературе умирающего капитализма (24.08), Алексей Толстой — с докладом о драматургии (27.08)[1274]. «Все полны съездом, о Западе через правительственные очки», — лаконично резюмировал содержание длинных выступлений поэт и прозаик Михаил Кузмин[1275]. Жданов сообщал в Сочи (28.08), что «съезд хвалят все вплоть до неисправимых скептиков и иронизеров, которых так немало в писательской среде»[1276]. Напротив, чекисты со слов осведомителей доносили, что Михаил Пришвин и Пантелеймон Романов высмеивали «отменн[ую] скук[у] и бюрократизм» съезда, а писатель-романтик П. Рожков назвал съезд «сонным царством». Исаак Бабель окрестил его «литературной панихидой»[1277].
