Откровением стал зачитанный 20 августа доклад о грузинской литературе, с которым выступил ректор университета Малакия Торошелидзе, по настоянию Сталина начавший со Средних веков. Он привлек наибольшее внимание по сравнению с другими докладами о национальных литературах СССР и послужил толчком к дискуссии о достижениях, оставшихся не замеченными из-за одержимости Европой[1278]. Француз Мальро, самый авторитетный из иностранцев, присутствовавших на съезде, в своем заранее подготовленном выступлении, зачитанном переводчиком, отмечал: «Если писатели действительно инженеры душ, то не забывайте, что самая высокая функция инженера — это изобретение. Искусство — не подчинение, искусство — это завоевание. (Аплодисменты.)» И далее: «…вы должны знать, что только действительно новые произведения смогут поддержать за границей культурный престиж Советского Союза, как поддерживал его Маяковский, как поддерживает его Пастернак. (Аплодисменты.)»[1279] В этом заключалась самая суть дилеммы, стоявшей перед Сталиным.
Когда романист Федор Гладков пригласил Ивана Кириленко (г. р. 1902), известного своими твердолобыми взглядами, и других украинских писателей на «чай», те отказались, опасаясь, что это будет расценено как «групповщина»[1280]. Сотрудники НКВД выявили среди делегатов съезда нескольких бывших эсеров, анархистов, националистов и членов антисоветских «организаций». Кто-то распространял среди членов иностранных делегаций анонимную листовку; НКВД конфисковал девять экземпляров этой листовки, написанной карандашом, и пытался по почерку определить автора. «Вы устраиваете у себя дома различные комитеты по спасению жертв фашизма, вы собираете антивоенные конгрессы, вы устраиваете библиотеки сожженных Гитлером книг, — все это хорошо, — утверждалось в листовке. — Но почему мы не видим вашу деятельность по спасению жертв от нашего советского фашизма, проводимого Сталиным… Почему вы не устраиваете библиотек по спасению русской литературы… Мы лично опасаемся, что через год-другой недоучившийся в грузинской семинарии Иосиф Джугашвили (Сталин) не удовлетворится званием мирового философа и потребует по примеру Навохудоносора [так], чтобы его считали, по крайней мере, „священным быком“»[1281].
Сталин из Сочи через свою правую руку в Политбюро отдал приказание о том, чтобы оно постановило освещать съезд не только в «Вечерней Москве» и «Литературной газете». «Надо обязательно печатать в „Правде“ или „Известиях“ доклады представителей Украины, Белоруссии, Татарии, Грузии и других республик, — писал он Кагановичу и Жданову (21.08.1934). — Надо печатать их полностью или минимум 2/3 каждого доклада. Доклады националов не менее важны, чем всякие другие доклады. Без их опубликования съезд писателей будет бесцветный и не интересный. Если потребуется для этого дать вкладные листы, надо их дать не жалея бумаги»[1282]. Кроме того, диктатор был возмущен несерьезным отношением партийных организаций Бурят-Монголии, Якутии, Республики немцев Поволжья и Башкирии к этому мероприятию. «Съезд писателей представляет очень важное дело, ибо он оформляет и укрепляет интеллигенцию народов СССР под флагом советов, под флагом социализма. Это очень важно для нас, для дела социализма. Указанные республики оказались в хвосте событий, оказались оторванными от живого дела и тем опозорили себя. Мы не можем проходить мимо такого провала»[1283].
Съезд обошелся в 1,2 миллиона рублей, значительно превысив свой бюджет; вместе с завтраками, обедами и ужинами в день на одного его участника уходило около 40 рублей. Между тем средняя цена обеда в рабочей столовой составляла 84 копейки, в столовой для служащих — 1 рубль 75 копеек; обед в коммерческом ресторане стоил 5 рублей 84 копейки[1284]. (В 1934 году заработная плата рабочего в среднем составляла 125 рублей в месяц, заработная плата школьного учителя — около 100 рублей.)
