Царская цензура наложила запрет на часть произведений виртуозного сатирика Михаила Салтыкова-Щедрина, и в начале 1930-х годов ленинградские писатели издали книгу «Неизданный Щедрин», которую приобрел Сталин, старательно выделивший в ней красным и синим карандашом много ярких фрагментов о бюрократах, подлецах и дебошах — свидетельство того, что он неоднократно перечитывал эти места. «Пишите, мерзавцы, доносы, — подчеркнуто его карандашом. — Горе тому граду, в котором начальник без расчету резолюциями сыплет, но еще того больше горе, когда начальник совсем никакой резолюции наложить не может»[1306]. Сталин сделал жест, рассчитанный на то, чтобы заручиться расположением со стороны интеллигенции, выдав государственную субсидию сыну Салтыкова-Щедрина, и ОГПУ составило доклад о том, что говорили по этому поводу ленинградские писатели. По словам осведомителя, критик В. Медведев говорил, что хотя дела Сталина в первую очередь заставляют видеть в нем «решительнейшего и сурового политика», но они же выдают его сущность «как большого либерала и мецената в самом лучшем смысле этого слова. Каждый день мы слышим то о беседе Сталина с писателями, то о какой-нибудь помощи, оказанной по его указанию кому-либо из массы литераторов. Литература и писатели имеют в лице Сталина большого друга»[1307]. Именно такой образ стремился создать себе диктатор.
Сталин добился поразительных успехов в деле подчинения творческой интеллигенции своей воле. В 1930-е годы роман с ним состоялся у каждого крупного советского деятеля культуры. Они преувеличивали и свое собственное значение, и то внимание, которое он уделял им. Впрочем, самые лучшие были правы: он действительно лично присматривал за ними. Сталин, как правило, не сажал в тюрьму и не казнил тех, кого считал величайшими талантами (Булгаков, Ахматова, Пастернак и даже Андрей Платонов), и соглашался ослабить приговор тем, кого нельзя было оставить без наказания, как произошло в случае сосланного Мандельштама. Многих деятелей культуры ложью и принуждением заставляли участвовать в изображении социалистического рая веселья и изобилия[1308]. Однако внимательное отношение со стороны властей и перспектива получить массовую аудиторию тоже оказались эффективными инструментами вербовки. Такие фигуры, пользующиеся престижем, как Толстой — не коммунисты, не антикоммунисты, а просто циники, — были именно теми, кого имел в виду Сталин, когда заявлял, что искусство в первую очередь следует делить на лояльное и нелояльное, то есть на советское и антисоветское. Проблема, однако, заключалась в качестве произведений. Доменные печи и даже колхозы оказались куда проще, чем романы, стихотворения и пьесы, не говоря уже о симфониях и картинах[1309]. При этом советская публика, которой хотелось верить в светлое будущее, в массе своей одобряла социалистический реализм[1310]. «Мы рождены, чтоб сказку сделать былью», — гласила первая строка известной песни Павла Германа и Ильи (Юлия) Хайта «Марш авиаторов», популярность которой не пережила 1930-х годов.
5 сентября 1934 года Енукидзе отправил Сталину большой оптимистичный отчет о московских делах, начинавшийся со съезда писателей, который, по предсказанию Енукидзе, «будет иметь гигантские последствия для писателей всех наших республик и не меньшее значение… для иностранных пролетарских и вообще передовых писателей». Он поздравил Сталина с тем, как мудро тот поступил, приказав опубликовать выступления на съезде в печати и дав совет Торошелидзе по поводу его доклада о грузинской литературе, который удостоился особой похвалы Енукидзе, такого же, как Сталин, грузина, писавшего ему по-русски. Енукидзе упомянул о сносе древней Китайгородской стены, находившейся перед Старой площадью, где у Сталина остался кабинет в здании ЦК, и о реставрационных работах в Кремле, где теперь размещался главный кабинет Сталина. Под надзором Енукидзе были заново выкрашены стены Кремля, починены крыши и высажены газоны. Енукидзе с удовольствием писал о строительстве метро, об оживленности московских улиц, открытии театрального сезона и о хорошей погоде, сетуя только на скорый отъезд своего близкого друга Ворошилова на отдых в Сочи. «Дети доехали хорошо, — писал он в заключение, имея в виду Василия и Светлану. — Я их видел три раза. Ходят в школу. Кончу, а то будешь ругать за все эти многословные мелочи. Будь здоров»[1311].
