Многие деятели культуры сотрудничали с советским партийным государством именно из-за того, что оно не жалело средств, чтобы донести искусство до массовой аудитории[1475]. Вообще говоря, если радиослушатели в Англии или Германии могли выбирать между несколькими станциями, включая и вещавшие из-за рубежа, то в СССР была создана система проводной радиотрансляции — недорогая и надежная, позволяющая наладить массовое производство приемников и обеспечивающая более строгий контроль над содержанием передач, поскольку транслировались только программы двух официальных радиостанций[1476]. Лишь у привилегированных граждан имелись дефицитные беспроводные радиоприемники. Репродукторы, подключенные к сети радиотрансляции, устанавливались на улицах, заводах, в актовых залах, клубах и общежитиях. В СССР уже к 1934 году насчитывалось 2,5 миллиона радиоточек[1477]. Московское радио и радио Коминтерна вели передачи приблизительно 18 часов в день, насаждая вездесущий советский образ мысли[1478].
«Скучная агитация — это контрагитация», — утверждал один советский кинокритик[1479]. Изучение писем радиослушателей показывало, что им нужно меньше симфонической музыки и больше юмора, информации о внешнем мире, советов о воспитании детей, лечении болезней и по другим проблемам повседневной жизни, а также развлекательного материала — народной музыки, цыганских романсов, джаза, оперетт (но только не опер) и песен из новых кинофильмов[1480]. В Германии была Марлен Дитрих, в Америке — Грета Гарбо, а в Советском Союзе — Любовь Орлова, которую рекламировали газеты, книги и открытки[1481]. (У них с Александровым начался роман, а впоследствии они поженились.) Песни из фильмов легко запоминались и получали широкую известность. Почти по всему СССР и на улицах, и в цехах звучали «Как много девушек хороших» (или «Сердце» — версия этой песни в ритме танго в исполнении Петра Лещенко) и марш из «Веселых ребят» («Легко на сердце от песни веселой»). «Веселые ребята» пользовались популярностью даже в глубоко антисоветской Польше. Мастер комедии Чаплин хвалил этот фильм, называя его лучшей рекламой советского дела, чем расстрелы[1482].
Сталин санкционировал проведение Всесоюзного творческого совещания работников советской кинематографии (8–13 января 1935 года), хотя формальный союз кинематографистов наподобие Союза писателей так и не был создан. Чести выступить с главным докладом был удостоен Эйзенштейн. «Когда я слушаю доклад Эйзенштейна, я боюсь, что он так много знает, у него такая ясная голова, что он, очевидно, больше ни одной картины не сделает, — сказал выступавший следом за ним режиссер Александр Довженко. — Если бы я столько знал, я бы умер. (Смех. Аплодисменты.)»[1483] В «Правде» (11.01) было опубликовано поздравительное послание Сталина Шумяцкому. «Привет и наилучшие пожелания работникам советской кинематографии в день ее славного пятнадцатилетия, — говорилось в нем. — Советская власть ждет от вас новых успехов — новых фильмов, прославляющих подобно „Чапаеву“ величие исторических дел борьбы за власть рабочих и крестьян Советского Союза, мобилизующих на выполнение новых задач и напоминающих как о достижениях, так и о трудностях социалистической стройки»[1484].
В тот же день Сталин присутствовал на торжественном собрании в Большом театре, на котором кинематографистам впервые вручались государственные награды. Список награжденных был отредактирован самим Сталиным: ордена Ленина были удостоены киностудия «Ленфильм», Шумяцкий, Павел Тагер (инженер, участвовавший во внедрении звукового кино в СССР) и ряд режиссеров. Эйзенштейна предлагали наградить менее значимым орденом Красного Знамени, но Сталин отказал ему в этой награде, заменив ее еще менее существенной — званием заслуженного артиста[1485]. После этого унижения Эйзенштейну пришлось еще и выступить с заключительным словом. «Никому не приходилось здесь выслушивать столько комплиментов в отношении мудрости ума и высокого лба, как мне, — сказал он. — Дело в том, что вы знаете, что в оперативную, непосредственно производственную работу я не включался несколько лет, и постановление [о наградах] в части, которая касается меня, я понимаю как величайшее указание партии и правительства на то, что я обязан включиться в производство»[1486]. Затем для участников собрания сыграли третий акт «Лебединого озера»[1487].
