На смену Кирову в качестве первого секретаря Сталин отправил в Ленинград Жданова. Поскольку руководство режима и большая часть страны пребывали в трауре, диктатор отменил публичные торжества по случаю его официального — 55-го — дня рождения, отмечавшегося 21 декабря 1934 года. Тем не менее аппаратчики присылали ему неизбежные поздравления[1449]. Собственно, 21 декабря из Ленинграда прибыли Агранов, Вышинский и Акулов, которые вместе с Ягодой и Ульрихом пробыли в кабинете Сталина час, до 8.30 вечера, очевидно, обсуждая детали грядущего процесса[1450]. Затем день рождения Сталина был частным образом отмечен на Ближней даче в обществе родственников со стороны обеих покойных жен именинника, а также его ближайшего окружения. Для гостей пришлось ставить второй стол. Как вспоминал Артем, Сталин читал «поздравления в газетах» и «с юмором комментировал»[1451].
Орджоникидзе предложил выпить за Кирова, после чего, согласно дневнику Марии Сванидзе, у всех на глазах выступили слезы и на минуту наступила тишина. Кто-то вспомнил, что Дора Хазан-Андреева училась в Промышленной академии вместе с Надей. Сталин поднялся и сказал: «Раз заговорили об академии, разрешите выпить за Надю». «Все встали и молча подходили с бокалами к И.[осифу]», — писала Сванидзе. Около часа ночи поднялись из-за стола, Сталин завел патефон, и начались танцы — танцевали кавказскую лезгинку и гопак, хотя места было мало. Буденный играл на гармони, Жданов — на пианино. «Потом, — записывала в дневнике Сванидзе, — кавказцы пели песни унылые, многоголосные, — хозяин запевал высоким тенорком»[1452].
На следующее утро газеты сообщили, что НКВД передал материалы следствия в суд. Однако 23 декабря в «Правде» неожиданно было объявлено, что «следствие установило отсутствие достаточных данных» для предания Зиновьева и Каменева суду. Кроме того, Сталин решил не устраивать публичный процесс над оставшимися зиновьевцами, может быть, потому, что из них удалось выбить признания только в антисталинских разговорах, но не в террористических замыслах. В опубликованных в «Правде» и «Ленинградской правде» обвинениях в адрес 14 человек во главе с Николаевым упоминались связи с иностранными консульствами, но не говорилось, о каких консульствах идет речь, словно бы из опасения, что это заявление придется доказывать, или из нежелания вовлекать нацистскую Германию в обсуждение убийства Кирова[1453].
Закрытый процесс под председательством Ульриха начался в Ленинграде в 2.20 пополудни 28 декабря, и еще до рассвета следующего дня был вынесен приговор: смертная казнь. На процесс не вызвали ни одного свидетеля из Смольного. (Все очевидцы событий того дня и многие другие — всего почти 80 человек — вскоре после этого были переведены на другую работу, исключены из партии или сосланы.) «Николаев воскликнул: „Жестоко“», — без особой кровожадности сообщал Агранов в телеграмме Сталину, не упомянув, однако, что Николаев и прочие отреклись от своих показаний[1454]. Все приговоренные были казнены в течение часа; главный палач якобы заплакал при воспоминании о покойном Кирове[1455]. Последним расстреляли Котолынова. «Весь этот процесс — чепуха, — сказал он Агранову и Вышинскому. — Людей расстреляли. Сейчас расстреляют и меня. Но все мы, за исключением Николаева, ни в чем не повинны…»[1456]
В связи с этим делом были расстреляны еще сотни людей, ни один из которых не имел никакого отношения к убийству. (Только за первый месяц действия антитеррористического закона, принятого 1 декабря, по всему Союзу было арестовано и предстало перед судом до 6500 человек[1457].) «Трудно поверить, что в XX веке в Европе нашелся уголок, в котором живет средневековое варварство и где самые дикие представления странным образом сосуществуют с наукой, искусством и культурой, — записывала в своем дневнике (за 30.12) Нина Луговская, нетипичная 15-летняя московская школьница, дочь репрессированного „буржуазного“ экономиста. — Называть Николаева трусом! Он с готовностью пошел на смерть за то, во что верил, он был лучше всех этих так называемых вождей рабочего класса, вместе взятых!»[1458]
