Делегаты «выбрали» комиссию из 170 человек для обсуждения нового колхозного устава, проект которого был составлен сельскохозяйственным отделом ЦК[1529]. 16 февраля на заседании этой комиссии Сталин разобрал проект устава пункт за пунктом, высокопарно заявив, что члены комиссии не принимают во внимание интересы колхозников. Вместо рекомендации выдавать в качестве приусадебных участков по 0,10–0,12 гектара земли он предложил 0,25–0,5 гектара, а в некоторых районах и до 1 гектара — в зависимости от местных условий, — а также высказался за то, чтобы колхозникам было разрешено иметь до одной коровы и двух телят, одной свиньи и ее потомства, до десяти овец и коз, в неограниченном количестве кур и до двадцати ульев. «Товарищ Сталин, — возразил Калинин, — не хватит у нас земли». Ворошилов заметил, что таких, кому достанется 0,5 гектара, в любом случае будет меньшинство. Сталин не согласился с ним: «Страна наша большая, условия самые разные»[1530]. Кроме того, он рекомендовал установить двухмесячный декретный отпуск (с сохранением половины от среднего оклада), что было признанием непомерно большой роли, которую играли такие амбициозные женщины, как Демченко[1531]. Окончательный вариант примерного устава, утвержденный 17 февраля, предусматривал отпуска, возможность иметь личный скот и наделение колхозников личными наделами такого размера, который предлагал Сталин, и печать не преминула донести до сельских тружеников, кому они обязаны такой показной щедростью[1532]. На самом деле Сталин презирал приусадебные наделы, и его режим старался ограничивать их размер[1533].
Один тогдашний наблюдатель из эмигрантов называл уступки 1935 года, касавшиеся величины личных наделов, «колхозным нэпом», но все равно писал, что колхозная система — тот же ГУЛАГ, только крупнее[1534]. Государство держало в своих руках торговлю хлебом, устанавливая очень большие задания по хлебозаготовкам и низкие государственные цены, платя колхозникам ничтожно мало, причем преимущественно натурой, и заставляя их работать бригадами, тем самым низводя крестьянина до рабочего, что способствовало иждивенчеству и лени[1535]. Кроме того, колхозники выполняли неоплачиваемые государственные повинности по строительству дорог, заготовке древесины и перевозке грузов, а также (в отличие от городских рабочих) должны были сдавать со своих приусадебных наделов определенное количество мяса, молока и яиц, даже если не держали никакого скота и птицы. Тем не менее после всех эксцессов раскулачивания новый устав с запозданием разрешал принимать в колхозы бывших кулаков, хотя в теории только «со строгой проверкой, чтобы под видом исправившихся не пролезли волки в овечьей шкуре»[1536]. В советскую деревню вернулось социальное расслоение, но теперь богатство и бедность зависели от положения в бюрократическом аппарате[1537].
Однажды три женщины лет двадцати с небольшим, работавшие уборщицами в Кремле, собрались, чтобы попить чаю и посплетничать. Одна из них якобы сказала, что за Сталина «люди работают, потому он такой и толстый. Имеет себе всякую прислугу и всякие удовольствия». Ей вторила другая: «Сталин убил свою жену. Он не русский, а армянин, очень злой и ни на кого не смотрит хорошим взглядом». Третья на это сказала: «Вот товарищ Сталин получает денег много, а нас обманывает, говорит, что он получает двести рублей [в месяц]». Рудольф Петерсон, комендант Кремля — он одним из первых увидел тело покончившей с собой Нади и якобы отдал Сталину ее пропавшую предсмертную записку, — передал донос об этом разговоре Енукидзе, но тот не предпринял никаких мер[1538]. Однако за этим доносом последовал новый, и 20 января 1935 года сотрудники НКВД Паукер, Георгий Молчанов и Генрих Люшков — все они участвовали в расследовании убийства Кирова, опекаемого НКВД, — провели допросы. В тот же день Ежов отправил Сталину сообщение об уборщицах, якобы принадлежавших к «контрреволюционной группе в Кремле»[1539].
Между тем Ежов пригласил диктатора на проходившее 3 февраля закрытое оперативное совещание всех центральных и местных руководителей НКВД; Сталин принял приглашение и выступил на совещании с речью о бдительности[1540]. Агранов на этом совещании вопреки официальной версии убийства Кирова совершенно справедливо сказал, что «Николаев был вначале охвачен экстазом исполненной исторической миссии, сравнивал себя с Желябовым и Радищевым». После этого он повинился: «Нам не удалось доказать, что „Московский центр“ знал о подготовке террористического акта против тов. Кирова»[1541].
