Политбюро посредством телефонного опроса утвердило предложенный Сталиным секретный партийный циркуляр, в котором с Енукидзе снимались обвинения в том, что он знал о планах убийства диктатора, но утверждалось, что им манипулировали классовые враги. Его перевод в Закавказье с понижением в должности расценивался как слишком легкое наказание[1578]. За появлявшимися в печати сообщениями о «Кремлевском деле» следил Горький. «Не так поражает поведение Енукидзе, как постыдно равнодушное отношение партийцев к этому поведению, — льстиво писал он Сталину (23.03.1935). — О том, что старик тесно окружен дворянками, меньшевичками и вообще говенными мухами — давно знали и говорили даже беспартийные». По утверждению Горького, невероятно хорошо осведомленный эмигрантский «Социалистический вестник» имел осведомителей среди подчиненных Енукидзе. «Чем ближе к войне — тем более усиленно будут мерзавцы всех мастей стараться убить Вас, дабы обезглавить Союз, — указывал Горький в своем письме, которое Сталин распространил среди членов Политбюро. — Это — естественно, ибо враги хорошо видят: заменить Вас не кем. Колоссальной и мудрой Вашей работой Вы внушили миллионам людей доверие и любовь к Вам, это — факт… Берегите себя»[1579].
Тогда же, 23 марта, советские власти после длительных переговоров продали Китайско-Восточную железную дорогу государству Маньчжоу-Го за эквивалент 140 миллионов иен в конвертируемой валюте, что составляло лишь небольшую долю от рыночной стоимости дороги (не говоря уже о ее стратегическом значении)[1580]. (При этом на дороге была оставлена подпольная агентурная сеть.) В тот же день Политбюро постановило, что эти средства будут использованы для приобретения в США, Англии и Германии дополнительного оснащения для московского завода ЗИС, на котором выпускались тяжелые грузовики, а вскоре после этого начался выпуск престижных седанов[1581]. Китайские патриоты заявляли, что железная дорога не принадлежит Советскому Союзу и не ему ее продавать, а националистическое правительство в Нанкине выступило с официальным протестом. Чан Кайши вступил в полуофициальные переговоры о подписании договора о дружбе с представителем Японии, который предложил заключить японо-китайский союз. Чан Кайши как убежденный антикоммунист был бы естественным союзником Японии (а также Германии) в противостоянии с Советским Союзом[1582]. Однако «Чан Кай-ши не пошел на это», — сообщал советский поверенный в делах в Китае. Впрочем, Чан Кайши наделил японскую дипломатическую миссию статусом посольства, и обе страны заявили об обмене послами. Это спровоцировало антияпонские выступления в Тяньцзине и Пекине. Япония, якобы оскорбленная этими протестами, воспользовалась предлогом, и ее гарнизон в Тяньцзине изгнал гоминьдановские власти и войска из провинции Хэбэй, а затем из провинции Чахар, входящей в состав Внутренней Монголии, вследствие чего Северный Китай оказался под японским контролем. Кроме того, Япония наращивала нажим на Внешнюю Монголию, являвшуюся сателлитом СССР[1583]. Советский поверенный в делах в том же донесении о Чан Кайши предупреждал, что другая фракция в нанкинском правительстве «настроена в пользу союза» с Японией[1584].
22 апреля 1935 года, около 7 вечера расставшись в «Уголке» с последними посетителями, Сталин направился в свою квартиру — там, этажом ниже, его ждал обед. В тот день няня Светланы отмечала день рождения, и по этому случаю явились родственники. Сталин находился в хорошем настроении. В промежутке между тостами Светлана сказала, что хочет прокатиться на новом московском метро. Вместе с ней и Василием отправились ее няня, Мария Сванидзе и прочие; Каганович послал с ними своего заместителя. Неожиданно Сталин сказал, что пойдет и он. С собой пригласили и Молотова, позвонив ему по телефону. «Все страшно волновались, — записывала в дневнике Мария Сванидзе, — шептались об опасности такой поездки без подготовки».
Побледневший Каганович предложил подождать до полуночи, когда закроется метро. Но Сталин желал идти прямо сейчас. Компания доехала на трех машинах до московской Крымской площади, спустилась на станцию и там 20 минут прождала поезда, который пришел переполненным. От публики освободили моторный вагон, и Сталин с компанией доехали в нем до станции «Охотный ряд», ближайшей к Кремлю; там Сталин осмотрел станцию и эскалатор, а публика разразилась криками «ура». В итоге Сталин оказался окружен людьми, приветствовавшими его. Прибывшие охрана и милиция пытались навести порядок. Толпа разбила огромный чугунный светильник. Сванидзе чуть не задушили, прижав к колонне. Василий переживал, опасаясь за свою жизнь. Светлане тоже было страшно, и она не желала выйти из вагона. Как писала Сванидзе, они были напуганы «несдержанными восторгами толпы», но «И.[осиф] был весел».
