Этим отнюдь не инсценированным ликованием Сталин был обязан капризу своей дочери. Он снова сел в поезд и доехал до конечной станции «Сокольники», где их должен был ждать автомобиль, но там Сталин решил вернуться на Смоленскую площадь, где их никто не ждал (поезд обогнал автомобили). Сталин и его спутники пошли пешком к Арбату под дождем, шагая по лужам. Наконец приехала машина. Светлану и Василия отвезли в кремлевскую квартиру, где Василий «кидается на постель и истерически рыдает». Сталин отбыл на Ближнюю дачу. Надо думать, в тот вечер его оставила одержимость мыслями о возможном покушении: от «Охотного ряда» он ехал в вагоне метро с обычными пассажирами[1585]. «И.[осиф] все время ласково улыбался, — писала в дневнике Сванидзе. — Думаю, что его при всей его трезвости все-таки трогала любовь и внимание народа к своему вождю… Он как-то сказал об овациях, устраиваемых ему — народу нужен царь, т. е. человек, которому они могут поклоняться и во имя которого жить и работать»[1586].
Мог ли Сталин убить своего ближайшего друга? Сам он был способен на все[1587]. Но кто именно пошел бы ради него на это дело? Некомпетентный Медведь, который сам сошел в могилу, подозревая, что это убийство организовал Ягода по желанию Сталина?[1588] Запорожец, сломавший ногу, после сентября 1934 года не участвовавший ни в каких оперативных мероприятиях и за несколько недель до покушения уехавший из города в длительный отпуск? Борисов, преданный Кирову как пес и почти инвалид, получивший место охранника только благодаря своему пролетарскому происхождению и тому, что какое-то время работал ночным сторожем? Таинственный второй убийца, которого не видел никто из свидетелей и который ускользнул из Смольного, несмотря на то что сразу после выстрелов были перекрыты все выходы? Не имеется абсолютно никаких доказательств того, что Кирова убил Сталин (несмотря на работу нескольких комиссий, созданных при Хрущеве с целью дискредитировать диктатора). В то же время существует множество доказательств, зафиксированных непосредственно перед покушением и сразу после него, что убийцей был Николаев, которому удалось совершить задуманное благодаря своей решимости и небрежно поставленной в НКВД охране вождей, ответственность за что в конечном счете нес сам Киров[1589]. У Николаева имелись и мотив, и возможность[1590]. Он кипел от возмущения и черпал решимость из истории революционеров-террористов и советских идеалов пролетарского государства и социальной справедливости. Он несколько раз пытался убить Кирова, что никак ему не удавалось, и в конце концов сочетание планов и удачи открыло перед ним возможность выполнить свое желание — отомстить и войти в историю.
В то время как отчаяние порождало в Николаеве чувство высокого предназначения, сталинский режим превратил убийство Кирова в событие эпохального масштаба. Большинство людей в Ленинграде и по всей стране, живших в коммунальных квартирах, бараках и мазанках, одолевали материальные трудности. Аппаратчики сетовали, что дискуссии об убийстве Кирова, которые им было приказано контролировать, были заслонены грядущей отменой хлебных карточек, угрожавшей ростом цен[1591]. Ликвидация карточной системы вызывала серьезное беспокойство и возмущение[1592]. В то же время множились теории заговора: пропуск в Смольный Николаев получил от Медведя; убийство заказал Чудов, чтобы занять место Кирова; в здание проникли иностранные агенты; за убийством стоит Сталин (этот слух с течением времени обретал все большую популярность). Осведомители советской тайной полиции спешили сообщить о подобных слухах или сами сочиняли их. В Ленинграде говорили: «Мне нравятся такие храбрецы, как Николаев, который пошел на верную смерть»; «Судя по всему, на Руси не перевелись еще Желябовы — борьба за свободу продолжается»; «Убийца хотел добра для людей, потому-то он и убил Кирова». В шахтерском Донбассе: «Убит Киров, но этого мало, надо было убить и Сталина»[1593].
