Сталин. Том 2. В предчувствии Гитлера, 1929–1941 полностью

Как перед Францией и Англией на западе, так и перед Советским Союзом на востоке встала проблема в лице Гитлера. Все державы постепенно вступали в противостояние с вождем нацистов, чей напыщенный шедевр Mein Kampf («Моя борьба» — это выразительное название предложил издатель) был переиздан после назначения Гитлера канцлером[1601]. Эта надиктованная в тюрьме автобиография, впервые изданная в 1925–1926 годах, вышла в английском переводе только в 1933 году, и то в сокращенном варианте, без «оскорбительных» фрагментов; единственный экземпляр полного текста книги находился в распоряжении британского министерства иностранных дел (да и то он какое-то время числился утерянным). Французский перевод наконец появился только в 1934 году (мало кто из французских политиков читал по-немецки)[1602]. Русский перевод был издан только в 1935 году, и то лишь шанхайскими эмигрантами[1603]. Сотрудники советского наркомата иностранных дел, среди которых было много евреев, могли прочесть оригинальный немецкий текст со всеми его рефренами о «Drang nach Osten» и «жидобольшевизме»[1604]. Тем не менее никто не понимал, как относиться ко всем этим бредням с точки зрения политики. Призывы Гитлера к перевооружению могли восприниматься как проявления обыкновенного германского национализма. Его радикальный антисемитизм мог быть истолкован в том же духе, что и слова кайзера Вильгельма II, возлагавшего на евреев виду на Первую мировую войну[1605]. Даже экспансионистские идеи фюрера о «жизненном пространстве» с известной натяжкой можно было назвать пусть эмоциональной, но понятной реакцией на тот факт, что за пределами «единой» Германии Бисмарка осталось огромное количество германоязычных людей.

Если Гитлер на национальном уровне эксплуатировал политику спасения страны, а на международном уровне — политику национального самоопределения, то Сталин во внутренней политике разыгрывал карту осажденной страны и антикапиталистической мобилизации, а во внешней политике — карту антиимпериализма. Но он оценивал нацистский режим ничуть не более точно, чем его партнеры из Англии и Франции. В январе — марте 1935 года в газете «Красная звезда» была напечатана серия статей о трениях, якобы существовавших между Гитлером и его нацистским окружением, с одной стороны, и германскими военными — с другой. Утверждалось, что германская армия желает «восстановить прежние отношения с Россией», а немецкий генералитет «предвидит в первую очередь военное столкновение с Францией»[1606]. Наряду с этой провокацией — или это были фантазии? — советские военные планы для западного театра по-прежнему исходили из предположений о том, что главным противником будет Польша, что к ней, возможно, присоединится Румыния, но что Германия, претендующая на ряд польских земель, будет по крайней мере косвенно помогать Советскому Союзу, создавая угрозу польскому тылу. Впрочем, от советской разведки поступил доклад об усилившихся слухах о франко-немецком сближении, которое могло повлечь за собой создание более крупного блока с участием Польши — о чем якобы мечтал Пилсудский — и даже, может быть, Финляндии, Венгрии, Румынии и Италии[1607]. На самом деле Польша вовсе не собиралась приносить свою драгоценную независимость в жертву победителю в советско-германском столкновении, продолжая политику нейтралитета по отношению к обоим своим громадным соседям, наряду с заключением сепаратных союзов с Францией и Румынией — короче говоря, взяла на вооружение билатерализм, а не мультилатерализм[1608]. Эта истина вызывала у англичан понимание, у французов сожаление, у Гитлера радость, но Сталин ее так и не признал.