Сталин. Том 2. В предчувствии Гитлера, 1929–1941 полностью

И все-таки в ходе двух необычайно продолжительных совещаний с военными в «Уголке» (28 февраля и 8 марта) Сталин наконец осознал реальность[1609]. Режим принял решение быть более решительным в отношении Японии и признал, что Германия может начать войну с Советским Союзом не при наличии благоприятной возможности, когда первый ход сделает Япония, а по собственной инициативе[1610]. В первую очередь это отразилось в том, что на смену военному плану «ПР» («Польша — Румыния») пришел новый план «ГП» («Германия — Польша»), согласно которому Польша, как и Румыния, оставались врагами, но только второстепенными: на первое место вышла нацистская Германия[1611]. Советская дипломатия, делавшая ставку на подрыв европейской солидарности и отказ от участия в союзах, реагировала еще медленнее. Членство в Лиге Наций мало что дало СССР, а переговоры по созданию региональной системы безопасности, известной как «Восточный пакт», по сути зашли в полный тупик, однако Политбюро снова и снова инструктировало советского посла в Париже Владимира Потемкина «не забегать вперед и не создавать тем самым иллюзии о том, что будто бы мы больше нуждаемся в пакте [речь идет о двустороннем франко-советском союзе], чем французы. Мы не так слабы, как предполагают некоторые»[1612]. Тем не менее к весне 1935 года советское внешнеполитическое ведомство стало более серьезно задумываться о защите страны от нацистской Германии[1613]. Сталин и одобрял этот поворот, и тормозил его, не желая отказываться от налаживания более тесных экономических, а в конечном счете и политических связей с Берлином. И в то же время его целью было добиться от мира признания того, что возглавляемая им страна вновь стала великой державой.

Британские должностные лица опасались того, что гонка вооружений помешает неуверенному экономическому восстановлению страны и что новая война не поможет решить германский вопрос, так же как его не решила Первая мировая война. Гитлер пригласил в Берлин министра иностранных дел сэра Джона Саймона, а также лорда-хранителя малой государственной печати Энтони Идена. 7 марта 1935 года, за три дня до намеченного визита, в Лондоне был опубликован программный документ с призывом к увеличению военных расходов на жалкие 11 миллионов фунтов, что обосновывалось указанием на воинственность Германии и ее перевооружение. Гитлер срочно «простудился», и визит был отложен («Правителей Англии нужно приучить к тому, чтобы они говорили с нами на равных»)[1614]. 9 марта Геринг вызвал к себе иностранных военных атташе и объявил о существовании германских ВВС, запрещенных Версальским договором. 15 марта во французском Национальном собрании обсуждался вопрос об удвоении срока армейской службы с одного до двух лет. Используя это как предлог, Гитлер на следующий день пошел на еще большее нарушение Версальского договора, объявив о восстановлении призыва в рейхсвер — переименованный в вермахт — и об утроении его численности до 300 тысяч человек, причем впоследствии она должна была вырасти до 550 тысяч (люди сведущие предсказывали цифру в 3 миллиона). «Правда» уделяла много места этим шагам нацистской Германии[1615]. 17 марта представители Франции, Англии, Италии и СССР обсудили вопрос о том, чтобы выступить в Лиге Наций с «протестом» против действий Гитлера, но Англия и Франция их не поддержали[1616]. В тот же день, который отмечался в Германии как День поминовения павших, Гитлер устроил торжества по случаю возрождения германской армии в Берлинской государственной опере, а затем провел перед ликующими толпами смотр частей вермахта, фактически — военный парад[1617]. После этого фюрер с запозданием все-таки даровал аудиенцию Саймону и Идену — и те, вместо того чтобы в знак протеста все отменить, нанесли первый визит высших должностных лиц Великобритании Гитлеру как канцлеру.