Перед закрытием конгресса (21 августа 1935 года) он формально «избрал» Димитрова в новый исполком Коминтерна, который, в свою очередь, «выбрал» его генеральным секретарем Коминтерна[1739]. На конгрессе присутствовала и американская делегация во главе с Эрлом Браудером, хотя госсекретарь США предупреждал советского посла, что какое-либо участие американцев в работе конгресса будет расценено как еще одно нарушение соглашения о дипломатическом признании[1740]. После прозвучавших на конгрессе хвастливых заявлений Браудера об успехах революционного движения в США под его руководством Буллит рекомендовал закрыть советское консульство в Сан-Франциско, ограничить выдачу виз и призвать президента Рузвельта объявить о допущенных советскими властями нарушениях договоренностей американскому народу[1741]. Президент предпочел выступить с письменным протестом, и 25 августа Буллит вручил Крестинскому ноту, составленную в решительных выражениях; Крестинский отказался принимать ее, но сообщил Сталину, Молотову, Ворошилову и Кагановичу, что нота угрожала разрывом отношений[1742].
Советские должностные лица возлагали вину на внутреннюю американскую политику; один из них предположил, что Буллит попытался сделать карьеру на улучшении отношений, но, когда этого ему не удалось, превратился в карьериста-антисоветчика[1743]. Сталин реагировал сдержанно[1744]. Он уже оставил надежду заключить с США какой-либо пакт против Японии. Переговоры о выплате долгов царского и временного правительств завершились провалом, и Москва осталась без долгосрочных кредитов на закупку американских товаров[1745]. Понятно, что советские власти отрицали какую-либо причастность к делам Коминтерна (несмотря на то что его конгресс проходил в Москве в государственном здании, а ТАСС выпускало его официальные бюллетени). Разгневанный Буллит вскоре отбыл на родину в отпуск[1746].
Диктатор покинул Москву почти на три месяца[1747]. Из Сочи он телеграфировал Кагановичу: «Светлана-хозяйка будет в Москве 27 августа. Она требует разрешения на скорый отъезд в Москву, чтобы проконтролировать своих секретарей»[1748]. О Василии он ничего не сказал. 30 августа в Москве скончался Анри Барбюс, заболевший пневмонией[1749]. Советские функционеры дискутировали о том, следует ли издавать его «Сталина» в русском переводе, но в итоге дали разрешение на его посмертное издание тиражом в 100 тысяч экземпляров[1750]. И весенняя посевная, и осенняя уборочная кампании были проведены более своевременно и эффективно, чем в прошлые годы, и урожай 1935 года оказался хорошим: 79 миллионов тонн. Государству было поставлено 23,9 миллиона тонн по сравнению с 19,7 миллиона тонн в предыдущем году[1751]. Сталину наконец удалось создать значительные стратегические запасы хлеба (9,4 миллиона тонн). «То, что происходит… с хлебозаготовками этого года — это совершенно небывалая ошеломляющая наша победа — победа Сталинизма», — ликовал Каганович в письме к уехавшему в отпуск Орджоникидзе (04.09). О Сталине он писал: «Он сейчас отдыхает, как будто, неплохо. Сейчас у него Клим [Ворошилов]. Он поехал по своим военным делам»[1752].
5 сентября 1935 года Каганович докладывал в Сочи, что в Москву вернулся Канделаки, сообщивший, что из займа в 200 миллионов марок было истрачено всего 25 миллионов из-за специфического характера советских заказов. «Дела идут у нас в Германии, по-видимому, не очень плохо, — писал в ответ Сталин. — Передайте от меня т. Канделаки привет и скажите, чтобы он настаивал на получении от немцев
Сталин, узнав, что Орджоникидзе и Орахелашвили, находясь в отпуске, навестили Енукидзе и «дни и ночи» говорили с ним о политике, 7 сентября послал шифрованную телеграмму с требованием, чтобы Енукидзе отправили на какую-нибудь другую работу («в Ростове, в Харькове, Новосибирске или в другом месте, но не в Москве и не в Ленинграде»)[1754]. На следующий день Сталин написал Кагановичу о том, что Агранов прислал ему записку о «группе Енукидзе из „старых большевиков“ („старых пердунов“ — по выражению Ленина). Енукидзе — чуждый нам человек. Странно, что Серго и Орахелашвили продолжают вести дружбу с ним». По приказу Политбюро Енукидзе был немедленно переведен в Харьков, получив там должность начальника транспортной конторы[1755]. Между тем Ежов хвастливо писал диктатору по поводу расследования террористических заговоров против руководства, что «только за последние месяцы мне удалось их [органы НКВД] оперативно втянуть в эту работу, и это уже начинает давать свои результаты»[1756]. Однако заговору Ежова по раскрытию заговоров пришлось подождать: он был болен. «Вам надо поскорее уходить в отпуск — в один из курортов СССР или за границу, как хотите, или как скажут врачи, — приказал Сталин (10.09). — Как можно скорее в отпуск, если не хотите, чтобы я поднял большой шум»[1757],[1758].
