Молотов ответил 25 июля, настаивая на сохранении цифры в 22 миллиарда рублей («Это возможно и необходимо»). Межлаук в переписке со Сталиным и Чубарем (заместителем Молотова) признавал, что при сохранении такого уровня инвестиций промышленные наркоматы столкнутся с проблемами, но утверждал, что его не следует превышать «по финансовым причинам». 28 июля Сталин провел заседание Политбюро, пригласив на него около 75 человек[1714]. Собравшиеся приняли на 1936 год план по инвестициям в размере 27,3 миллиарда рублей, постановив, чтобы наркоматы (каким-то образом) сократили свои издержки на строительство с тем, чтобы реальная сумма составила 25,1 миллиарда рублей. Сталин писал Молотову: «22-ух м[иллиа]рдов не хватило и, как видно, не могло хватить». Никто из руководителей экономики не возражал Сталину, и Молотову тоже пришлось смириться («Я бы предпочел сократить объемы капитального строительства»)[1715]. Упорное лоббирование, как обычно, продолжилось и после опубликования указа, и Сталин по-прежнему потакал ему. Окончательный план по инвестициям на 1936 год составлял 32,635 миллиарда рублей, увеличившись по сравнению с 1935 годом не на 25, а почти на 40 %[1716]. Судя по всему, Сталин преисполнился уверенности в экономической системе, которая второй год подряд демонстрировала хорошие показатели, и, несмотря на риск инфляции, желал дать стране и больше пушек, и больше масла[1717].
Сталин, чувствуя, что у него есть рычаг влияния, отправил Канделаки обратно в Берлин, и 15 июля 1935 года, согласно Шахту, Канделаки сообщил ему, что только что говорил со Сталиным, Молотовым и наркомом внешней торговли Розенгольцем и что чинимые немцами препятствия и махинации с ценами не позволяют СССР полностью воспользоваться выданным кредитом в 200 миллионов марок, однако при этом «выразил надежду на возможность улучшения германо-российских политических отношений. Я ответил, что энергичный обмен товарами станет хорошей отправной точкой для общего улучшения отношений, на чем мы уже сошлись ранее, но что я не в состоянии вступать в политические переговоры»[1718].
25 июля в Доме Союзов открылся много раз откладывавшийся VII конгресс Коминтерна, первый за семь лет, — на него прибыло 513 делегатов (включая 371 с решающим голосом), представлявших 65 коммунистических партий. В Японии только что был арестован последний из местных коммунистов, остававшийся на свободе. Германская компартия уменьшилась до крохотной группы[1719]. Вступительную речь произнес Вильгельм Пик, немец, проживавший в изгнании в СССР, однако главным докладчиком был Димитров, формально объявивший о политическом повороте к созданию «широкого народного антифашистского фронта». Димитров объяснил, что союз с некоммунистическими левыми партиями — временная мера, вызванная особой угрозой. «Фашизм у власти есть, товарищи… открытая террористическая диктатура наиболее реакционных, наиболее шовинистических, наиболее империалистических элементов финансового капитала, — указал он. — Самая реакционная разновидность фашизма — это фашизм германского типа». Он заявил, что нацизм нагло называет себя социализмом, «не имея ничего общего с социализмом… Это правительственная система политического бандитизма, система провокаций и пыток в отношении рабочего класса и революционных элементов крестьянства, мелкой буржуазии и интеллигенции. Это средневековое варварство и зверство. Это необузданная агрессия в отношении других народов и стран».
Димитров заявил, что «спасение принесет только и только советская власть!», но призвал делегатов учиться «парламентской игре»[1720]. В «Правде» был напечатан снимок Сталина с делегатами конгресса, но Сталин так и не удостоил его своим выступлением[1721]. От Ежова поступали доклады о скрытых шпионах среди иностранных коммунистов, проживавших в СССР, и других политических эмигрантов. (Благодаря нацизму в СССР одних только германоязычных экспатриатов насчитывалось 4600[1722].) 27 июля, в дни работы конгресса, военная коллегия СССР вынесла приговоры тридцати обвиняемым по «Кремлевскому делу»: двое были приговорены к расстрелу, остальные получили от двух до восьми лет трудовых лагерей. Еще восемьдесят человек, тоже проходивших по этому делу, были осуждены особым совещанием НКВД. Льву Каменеву, уже получившему пятилетний срок по делу Кирова, добавили еще десять лет[1723].
