Свои навязчивые идеи имелись и у Гитлера. 13 декабря он принял британского посла сэра Эрика Фиппса по просьбе последнего с тем, чтобы обсудить тупик на переговорах по ограничению военно-воздушных сил. Решение Германии строить флот и соответствующая гонка военно-морских вооружений в свое время приблизили начало мировой войны, однако британские официальные круги еще больше опасались гонки военно-воздушных вооружений[1817]. Фиппс твердил себе, что свирепый фюрер ведет себя более рассудительно, чем его безумное окружение. Однако Гитлер разразился тирадой, осудив франко-советский пакт как «военный альянс, недвусмысленно направленный против Германии» (согласно немецкой записи разговора), и указав (согласно английской записи), «что русская атака с воздуха с легкостью может за несколько часов превратить Берлин в пепелище». Он нападал на британские дипломатические игры с Москвой, заявив, что Уайтхолл делает авансы Советскому Союзу только потому, что желает что-то противопоставить Японии. Фиппс отрицал это, стоя на том, что «мы живем в одном доме» с Советским Союзом и это невозможно игнорировать. На это Гитлер возразил, что СССР — «подлый и грязный житель дома, с которым прочим жильцам не следует иметь никаких политических дел».
Гитлер все более сурово и громко утверждал, что принятые коммунистами согласно двусторонним пактам обязательства не вмешиваться в дела других стран опровергаются «самым агрессивным и наглым подпольным вмешательством [Москвы] в дела всех цивилизованных государств, не исключая и Британской империи». Он кричал, что дал отпор раздававшимся в Германии призывам потребовать для нее флота, достигающего половины от британского, ограничившись лишь третью, однако Англия все равно стерпела союз французов с большевиками и сама замышляет заключить такой же союз. «В какой-то момент г-н Гитлер свирепо упомянул Литву, заявив, что ни эта страна, ни прибалтийские государства в целом не станут для России ни малейшей помехой при нападении на Германию», — отмечал Фиппс в резюме разговора, добавляя: «даже делая вид, что боится русского нападения, он говорил о России с крайним презрением и заявил о своем убеждении в полном превосходстве Германии как в военном, так и в техническом отношении. Порой он начинал ковырять пол каблуком»[1818].
В Москве в честь Маяковского была переименована Триумфальная площадь[1819]. Лиля Брик, жившая в Ленинграде и хранившая архив Маяковского, в отчаянии написала Сталину, что книги покойного поэта почти невозможно достать, специальное помещение в Коммунистической академии для его литературного наследства так и не было выделено, а предложение отдать его последнюю квартиру в маленьком деревянном доме под библиотеку не было никем поддержано. «Я одна не могу преодолеть эти бюрократические незаинтересованность и сопротивление — и после шести лет работы обращаюсь к Вам, так как не вижу иного способа реализовать огромное революционное наследство Маяковского», — писала Брик. Сталин откликнулся резолюцией, адресованной Ежову: «Маяковский был и остается лучшим и талантливейшим поэтом нашей советской эпохи. Безразличие к его памяти и его произведениям — преступление. Жалобы Брик, по-моему, правильны»[1820]. В «Правде» (05.12.1935) неожиданно была напечатана хвалебная статья о Маяковском, в которой цитировался отзыв Сталина о нем как о «талантливом» поэте (преднамеренное снижение тональности, впоследствии исправленное)[1821]. Пастернак частным образом обратился к диктатору, выразив благодарность за признание другого поэта («горячо Вас любящий и преданный Вам»)[1822].
