Тем временем Япония старательно подтверждала прогнозы Сталина в отношении ее возраставших амбиций[1823]. В Маньчжоу-Го она приступила к созданию обширной автономной провинции для этнических монголов и поощряла сохранение традиционного образа жизни, в противоположность советским социальным экспериментам в формально независимой Монголии[1824]. Чан Кайши уступил часть Китая японским оккупантам, планируя нанести по ним решительный удар после разгрома коммунистов, однако из-за отхода коммунистических сил в китайскую глубинку эта расправа не состоялась. Уцелевшие коммунисты собирались на новой укрепленной базе в бедной провинции Шаньси, причем в качестве главного вождя коммунистов о себе заявил Мао, которого во время «Великого похода» несли в паланкине[1825]. Чан Кайши обратился к советскому послу Дмитрию Богомолову с просьбой о поставках оружия, делая вид, будто националисты наконец решились взяться за изгнание японцев. «От всех моих разговоров… у меня осталось впечатление, что они все хотели бы ускорить возможное столкновение между нами и Японией», — сообщал Богомолов в Москву (09.12.1935). Сталин согласился поставить националистам оружие (через Синьцзян), опасаясь того, что в противном случае Чан Кайши может пойти на сепаратную сделку с Японией. 9 декабря коминтерновская политика «единого фронта» была распространена и на сотрудничество с Чан Кайши — без ведома находившегося в глухой китайской глубинке Мао, который пришел в ярость, узнав об этом[1826].
Некое советское официальное лицо, «близкое к Кремлю», уведомило сотрудников американского посольства, что любые действия Японии против Монголии будут рассматриваться как посягательство на территориальную целостность СССР, однако спустя неделю японско-маньчжурский отряд сжег монгольскую пограничную заставу, убив и захватив нескольких монгольских пограничников, и ответом на это стал только официальный протест[1827]. Тем временем в Москву 12 декабря прибыла монгольская делегация, которую снова возглавлял премьер-министр Гэндэн, тянувший с выполнением приказа Сталина об искоренении влияния лам и увеличении военного бюджета бедной страны[1828]. Гэндэн был вспыльчивым человеком и славился своим пристрастием к выпивке, женщинам и неприличным песенкам. Перед отъездом из Улан-Батора он якобы хвастался: «Я разберусь с этим остроносым грузином… Мне не терпится поругаться с ним»[1829].
В Москве монголам пришлось набраться терпения. Когда Аллилуевы и Сванидзе приехали на «Ближнюю дачу» отмечать официальный 56-й день рождения Сталина (21.12.1935), выяснилось, что большинство гостей составляют члены Политбюро. «Жданов прекрасно играл на гармонии, но она у него несколько раз портилась, — записывала в дневнике Мария Сванидзе. — Песни пели заздравные абхазские, украинские, старинные студенческие и просто шуточные. Постышев был очаровательно весел, плясал с Молотовым шуточно русскую, говорил с ним по-казакистански [sic] и очень веселила эта пара И.[осифа] и всех гостей. После ужина перешли в кабинет (большую комнату). И.[осиф] завел граммофон… и плясали русскую, Анастас Ив[анович Микоян] лезгинку дико и не в такт, как всегда, мы танцевали фокстрот. Приглашали И.[осифа], но он сказал, что после Надиной смерти он не танцует»[1830].
21–25 декабря был проведен пленум ЦК; в последний день его работы Ежов выступил с докладом о ходе кампании по проверке партийных билетов: из 2,34 миллиона членов и кандидатов в члены партии проверке подверглись 1,915 миллиона человек и 175 166 из их числа были исключены. Причиной исключения в двух третях случаев была «пассивность», то есть непосещение партсобраний и занятий и неуплата взносов. Примерно 20 % были разоблачены как белогвардейцы или кулаки, 8,5 % — как мошенники и проходимцы и около 1 % — как иностранные шпионы. Около 3 %, 5500 членов партии, были исключены из нее как «троцкисты и зиновьевцы»[1831]. Около 15 тысяч из числа исключенных также были арестованы. За этим процессом, еще не завершившимся, должен был последовать обмен старых партбилетов на новые. Ежов не скрывал самодовольства[1832]. Накануне пленума противодействие стахановскому движению было объявлено терроризмом[1833]. На совещании работников тяжелой промышленности, состоявшемся на следующий день после пленума, Орджоникидзе едва ли не демонстративно не сказал о вредительстве ни слова[1834].
Сталин впервые решил предать огласке истинную сумму запланированных советских военных расходов в грядущем году, достигавшую ошеломляющей (как и было задумано) цифры в 14,8 миллиарда рублей, 16 % государственного бюджета[1835].
