Вечером 30 декабря он со своим ближайшим окружением принял в кабинете Молотова монгольскую делегацию, встретив ее неприветливо. Молотов сказал: «От вас, Гэндэн, когда напьетесь, все время слышны антисоветские провокации. Нам известно, что перед отъездом сюда вы говорили, что мы порекомендуем вам подольше полежать в кремлевской больнице или провести отпуск в Крыму „в связи с состоянием вашего здоровья“». Сталин упрекнул Гэндэна, что тот расходует на оборону только 25 % государственного бюджета, заявив, что СССР при необходимости потратит 70–80 %, и потребовав, чтобы Монголия тратила 50–60 %. «Если вас, Гэндэн, не заботит оборона вашей страны и если вы считаете, что Монголия страдает от своих связей с СССР, который, как вы думаете, обманывает Монголию и пользуется своим положением по отношению к ней, и хотите дружить с Японией, скатертью дорога! — лицемерно заявил он. — Мы не навязываем вам связей с нами, если вы их не хотите». Еще он добавил: «Вы ничего не сделали насчет лам… Они способны разложить и хорошую армию, и тыл»[1836].
Затем Молотов объявил перерыв и позвал гостей на «чай» (под которым часто имелись в виду спиртные напитки). Дэмид, министр обороны, понимал, что его стране не справиться с возможной японской агрессией без советской помощи, в то время как Гэндэн предпочитал полагаться на собственные вооруженные силы, для которых он хотел закупить больше советского оружия, хотя и опасался избыточной задолженности перед Москвой, а следовательно, и зависимости от нее[1837]. То ли на этой встрече в Кремле, то ли на новогоднем приеме в монгольском посольстве Гэндэн, напившись, сделал то, чего никто никогда не делал раньше и не сделает впредь — он схватил трубку Сталина и сломал ее[1838].
Сталин встретил новый 1936 год на «Ближней даче», куда съехалось больше гостей, чем обычно: ближайшее окружение и почти все наркомы, а также его родственники[1839]. «Никогда страна не жила столь полнокровной жизнью, как сейчас, — утверждалось в передовице „Правды“ (01.01.1936). — Бодрость, уверенность, оптимизм царят повсюду. Люди словно взлетели на крыльях. Страна идет к тому, чтобы стать не только самой богатой, но и самой культурной во всем мире. В порядок дня поставлена задача подъема культурно-технического уровня рабочего класса до уровня работников инженерно-технического труда». Эта передовица, «Стахановский год», сопровождалась огромным снимком улыбающегося Сталина, курящего трубку.
Как сообщала советская печать, Молотов похвалялся на ЦК, что «представители германского правительства ставили перед нами вопрос о новом более крупном кредите — уже на десять лет»[1840]. В Берлине Канделаки представил список пожеланий, включавший подводные лодки, химические патенты компании
Не остались в забвении и «троцкисты». Сотрудники НКВД 5 января 1936 года арестовали Валентина Ольберга, провинциального преподавателя, только что прибывшего из Германии; на следствии он «сознался», что вернулся на родину со специальным заданием, полученным от самого Троцкого: совершить «террористический акт» против Сталина. Ольберг назвал других «завербованных» им «террористов»; за этим последовали новые аресты[1844]. К весне органы арестовали 508 «троцкистов», у одного из которых хранился личный архив Троцкого за 1927 год. Сталин приказал НКВД выдать Ежову копии всех документов, связанных с троцкистами, и освободил его от надзора за партийными органами — эта задача была возложена на заместителя Ежова Георгия Маленкова (г. р. 1902). Ежов отныне курировал исключительно НКВД[1845].
20 января в Улан-Баторе Чойбалсан, министр животноводства и земледелия, разразился страстной речью, призывая принять советские «предложения». Многие из присутствовавших представителей высшего партийного руководства Монголии не желали подчиняться диктату Сталина; не исключено, что некоторые даже отдавали предпочтение переговорам с Японией, но они знали, что кто-нибудь немедленно уведомит Москву. Они одобрили формальное приглашение двух армейских бригад из СССР и решили увеличить численность собственной армии до 17 тысяч человек и национальной гвардии — до 2500 человек[1846].
