Русские тоже являлись народом, но их национальная культура получила статус общеимперской[1861]. Рабочие оставались передовым классом, а русские были объявлены передовой нацией[1862]. «Все народы — участники великой социалистической стройки — могут гордиться результатами своего труда, — заявлялось в передовице „Правды“ (01.02.1936). — И первым среди равных является русский народ, русские рабочие, русские трудящиеся, роль которых во всей Великой пролетарской революции, от первых побед и до нынешнего блистательного периода ее развития, исключительно велика». В связи с возвеличением сюжета о превращении Московского государства в Россию на щит стали поднимать даже Ивана Грозного. Критики Сталина из числа левых нападали на него за то, что он якобы отошел от чистого марксизма; в этом с ними были согласны его правые критики, которые, впрочем, не осуждали, а приветствовали такой отход[1863]. На самом деле Сталин выборочно брал на вооружение наследие Российской империи, не проявляя никакого интереса к церквям, уничтожавшимся в большом количестве. (Каганович взорвал московский Храм Христа-Спасителя, самую большую в мире православную церковь, построенную в XIX веке в память о победе над Наполеоном[1864].) Отсутствие частной собственности, ведущая роль партии и красный флаг с серпом и молотом служили более чем достаточным напоминанием о коммунистическом режиме в стране. Однако готовность — и способность — Сталина сочетать имперский русский этатизм с марксистско-ленинским классовым подходом укрепляла социалистическое государство[1865].
Сталин изложил свою теорию культурного надзора в письме заместителю Щербакова, Владимиру Кирпичникову, более известному как Ставский. «Обратите внимание на тов. Соболева, — наказывал диктатор. — Он, бесспорно, крупный талант (судя по его книге „Капитальный ремонт“). Он, как видно из его письма, капризен и неровен… Но эти свойства, по-моему, присущи всем крупным литературным талантам (может быть, за немногими исключениями). Не надо обязывать его написать вторую книгу „Капитального ремонта“. Такая обязанность ни откуда не вытекает. Не надо обязывать его написать о колхозах или Магнитогорске. Нельзя писать о таких вещах по обязанности. Пусть пишет, что хочет и когда хочет. Словом, дайте ему перебеситься… И поберегите его»[1866]. Однако аппаратчики, способные взращивать таланты, а также лояльность, встречались редко. Рассказы о том, как малограмотные цензоры запрещали передавать по радио музыку некоего Шуберта, опасаясь, не «троцкист» ли он, были еще мелочью[1867]. Цензура (Главлит) определяла судьбу пьес, фильмов, балетных постановок, радиопередач и даже цирковых номеров, равно как и литературных произведений, но и ее нередко отодвигали в сторону НКВД и партийные комиссии, заглядывавшие ей через плечо. Риск (выдача разрешения) не влек за собой никаких выгод; безопаснее всего было запрещать, после чего начинались бесконечные подачи прошений, возня с бумагами и проволочки, пока кто-нибудь, достаточно авторитетный и уверенный в своем положении, не выдавал разрешения, кладя конец волоките[1868].
Щербаков признавался Сталину, что после пятнадцати месяцев работы секретарем Союза писателей его по-прежнему критиковали за то, что он не вполне вошел в курс дела[1869]. Однако осаждаемый со всех сторон Сталин пытался оставить за собой контроль только за самыми видными деятелями культуры. В конце концов по его инициативе Политбюро одобрило создание подчинявшегося не партийному аппарату, а Совнаркому Всесоюзного комитета по делам искусств, председателем которого был назначен Платон Лебедев, известный как Керженцев (г. р. 1881). Этот сын врача-депутата царской Думы, учившийся в гимназии, а затем в Московском университете, много писал на самые разные темы — от только становившейся научной организации труда до Парижской коммуны, — и был опытным функционером, до этого руководившим советским радио[1870].
