Этот переворот, дополнявший геополитику и идеологию, отражал издавна присущее России ощущение всемирно-исторической роли, сочетавшееся с глубокой неуверенностью и относительной слабостью по сравнению с европейскими державами. Этот разрыв издавна манил Россию на путь догоняющего заимствования западных технологий с целью защиты незападной идентичности страны: заимствовались не идеи о свободе и соответствующие институты, а промышленные технологии и механизмы управления ресурсами и населением — та сторона Просвещения, которая относилась к социальному манипулированию. Но пока Россия развивалась, Запад тоже не стоял на месте и становился более богатым, более передовым, более сильным. Тем не менее при Сталине советский режим ввозил и копировал западную технику и навыки за счет населения, подвергшегося лишениям, и создал огромную сухопутную армию и военно-воздушные силы, вызывавшие зависть у других держав — точно так же, как делала в свое время Российская империя[1953]. Сталин использовал государство для насильственной модернизации страны гораздо более радикальным и жестоким образом, чем его коронованные предшественники, из-за сочетания Первой мировой войны, расширившей масштабы применения насилия в политических целях, с антикапитализмом, невозможным без принуждения. Кроме того, благодаря Великой депрессии Сталин получил возможность заимствовать технологии с меньшей оглядкой на пожелания зарубежных партнеров[1954].
В Российской империи только сильные личности — Сергей Витте, Петр Столыпин — были способны навязать министерствам нечто вроде единой воли, в то же время стараясь внедрить лояльных себе людей на всех уровнях бюрократической системы, однако царь и его приспешники целенаправленно саботировали создание сильного центрального правительства, поскольку оно угрожало прерогативам самодержца. Столыпин, пожалуй, величайший государственный деятель в России, занимал должность премьер-министра, в то время как Сталин занимал должность верховного правителя, наподобие царя, и отдавал предпочтение сплоченному правительству[1955]. При содействии Молотова и других он добивался скоординированной работы намного более крупного аппарата. И если Столыпину в попытках легализации своей политики приходилось бороться с квазипарламентом, то у съезда Советов не имелось даже тех полномочий, которыми располагала царская Дума. Вообще говоря, Сталину нужно было получать согласие со стороны Политбюро. Но он либо манипулировал его членами, либо действовал без оглядки на них. В его распоряжении находились такие инструменты, о которых Столыпин не мог и мечтать: партийный аппарат, охватывавший всю страну, тайная полиция, далеко превосходившая царскую охранку в том, что касалось и численности персонала, и дозволенных методов, воодушевляющая идеология, нравственно оправдывавшая любые средства, и прирученный национализм наряду с наднациональной советской идентичностью, привязывавшей все народы бывшей Российской империи к режиму[1956].
Возможно, самое большое различие заключалось в том, что советский режим мобилизовал на свою поддержку массы населения. Макиавелли полагал, что государю следует ограничить или ликвидировать доступ к общественным пространствам — амфитеатрам и площадям, городским ратушам и залам, улицам и даже паркам, — но Сталин наводнил их людьми. Мощь его государства усиливали всевозможные массовые организации: партия и комсомол, армия и такие общественные организации, как «Осоавиахим», профсоюзы, занимавшиеся социальным обеспечением, — и все это складывалось во что-то вроде массового призывного общества[1957]. Кроме того, диктатор силой и лестью заставил служить государству и творческую интеллигенцию. Его режим активно использовал новое советское общество на всех уровнях идентичности и практик повседневной жизни, посредством которых люди становились частью системы[1958]. Население усваивало язык режима, его образ мысли и стили поведения. В свою очередь, новому советскому обществу были присущи различные чаяния, и Сталин проявлял внимание к уровню жизни, обеспечению потребительскими товарами, к развлечениям людей и к их чувству гордости. Казалось, что к середине 1930-х годов революция и сталинское руководство позволили великой стране занять свое законное место среди прочих держав, причем предполагалось, что она превосходит их и в нравственном, и в экономическом плане[1959]. «В Германии штыки не терроризируют людей, — похвалялся Гитлер весной 1936 года. — У нас правительство опирается на доверие всего народа… Меня никто не навязывал этому народу. Я вышел из народа, я остался с народом, и я вернулся к народу. Я горжусь тем, что не знаю в мире ни одного политика, который бы с большим правом, чем я, мог сказать, что он представляет свой народ»[1960]. Точно так же и Сталин той же весной 1936 года похвалялся в разговоре с Роем Говардом, что в СССР существует «подлинно народная система, сложившаяся в толще народа»[1961].
