Примерно в полночь 27–28 ноября, после продолжительных внутренних дебатов в Хельсинки, финское посольство предъявило ответ своего правительства на обвинительную ноту Молотова о пограничном инциденте. Финны утверждали, что советские войска находились вне пределов дальнобойности финских батарей и не могли пострадать от финского огня, и предлагали совместный отвод войск от границы. 28 ноября Молотов заявил, что вследствие финской «агрессии» советская сторона освобождается от своих обязательств по двустороннему пакту о ненападении, несмотря на то что в данном договоре содержался юридический запрет на его одностороннюю денонсацию[4298]. Финский посол был вызван в советское министерство иностранных дел, где Потемкин сообщил ему о разрыве дипломатических отношений. С целью обеспечения оперативной внезапности советская «подсадная утка» сообщила финскому и шведскому военным атташе в Москве, что советская сторона придерживается позиции «ни мира ни войны», по аналогии с линией, которую проводил еще Троцкий в Брест-Литовске. К вечеру 29 ноября отчаявшееся финское правительство наказало своему послу передать Молотову, что если СССР возобновит переговоры, то советские требования могут стать предметом обсуждения[4299].
Еще до рассвета 30 ноября — без формального объявления войны — советская сторона открыла артиллерийский огонь, а советские самолеты, взлетевшие со своей новой базы в Эстонии, сбросили бомбы на территорию Финляндии, после чего 120-тысячные силы Красной армии перешли границу. «Мы идем в Финляндию не как завоеватели, а как друзья и освободители финского народа от гнета помещиков и капиталистов, — писали Мерецков и Жданов в обращении к войскам. — За безопасность северо-западных границ СССР и славного города Ленина! За нашу любимую Родину! За великого Сталина! Вперед, сыны советского народа, воины Красной Армии, на полное уничтожение врага!»[4300]
Из советских бомбардировщиков на Хельсинки сыпались бомбы и листовки, а финский кабинет никак не мог осознать, что началась полномасштабная война[4301]. Почему-то он счел мобилизацию, открыто проводившуюся Сталиным, такой же фикцией, как и его дипломатические уступки[4302]. Банкир-дипломат Паасикиви в день начала войны в отчаянии писал в дневнике: «Мы позволили нашей стране докатиться до войны с громадным Советским Союзом, хотя… 1) Никто не обещал нам никакой помощи. 2) У Советского Союза развязаны руки»[4303]. 1 декабря 1939 года Берия приказал лагерям ГУЛАГа быть готовыми принять 26 500 военнопленных[4304].
Получив отпор со стороны Хельсинки, Сталин вознамерился посадить там дружественное правительство. Еще 10 ноября 1939 года он вызвал к себе в «Уголок» Отто Куусинена, сына портного и одного из руководителей Коминтерна[4305]. Куусинен (г. р. 1881) был участником «Германского октября» — неудачного коммунистического путча в 1923 году. В дальнейшем он предал Зиновьева, номинального председателя Коминтерна, бегая у него за спиной к Сталину. В итоге Куусинен оказался единственным уцелевшим членом ЦК Финской компартии, проживавшим в СССР; все остальные были расстреляны или отправлены в ГУЛАГ. 13 ноября — в день, когда финские делегаты отбыли из Москвы — Куусинен послал загадочный вызов Арво (Пойке — Мальчику) Туоминену (г. р. 1894), генеральному секретарю Финской коммунистической партии и последнему оставшемуся в живых члену президиума ленинского Коминтерна, спокойно жившему в шведской эмиграции. Туоминен большую часть десятилетия провел в финских тюрьмах, мечтая о дне, когда к власти в Финляндии придут «рабочие». В 1933 году ему было позволено уехать в Москву. В 1937 году ему как-то удалось вместе с женой выбраться из СССР, получив назначение в Швецию. «Сталин мог быть очень компанейским человеком в кругу близких друзей», — вспоминал он о нескольких своих встречах с диктатором, добавляя, что советский вождь «был, бесспорно, высоко одаренным и, в первую очередь, чрезвычайно энергичным человеком»[4306]. Сейчас же Туоминен отклонил множество отправленных ему с курьером вызовов назад в Москву, ссылаясь на слабое здоровье[4307].
