В частном порядке Мехлис, начальник политуправления Красной армии, заявил на заседании Оборонной комиссии Союза писателей по вопросу о Финляндии (10 ноября): «Армия наша на границе, в готовности». Он добавил, что «Германия делает в общем полезное дело, расшатывая Британскую империю. Разрушение ее поведет к общему краху империализма — это ясно». Согласно запискам драматурга Вишневского, Мехлис подчеркивал, что главный враг СССР — «конечно — Англия»[4279]. Черчилль продолжал оказывать противодействие созданию полноценного нацистско-советского союза. «Ваши претензии к Финляндии нахожу вполне естественными и нормальными», — сказал он Майскому за завтраком (13 ноября), подтвердив свою точку зрения, что в Балтийском море лучше господствовать Советскому Союзу, а не Германии. «Я хотел бы надеяться, однако, что СССР не прибегнет к силе для разрешения своего спора с Финляндией. Если бы СССР пошел по такому пути, то — вы сами понимаете — это произвело бы самое тягостное впечатление в Англии и надолго сделало бы невозможным улучшение англо-советских отношений»[4280].
Тогда же, 13 ноября, финская делегация была отозвана из Москвы на родину[4281]. Ее не провожал никто из видных сотрудников советского наркомата иностранных дел[4282]. «Правда» (13.11) проводила их обвинением в том, что хельсинкское правительство позволяет превратить Финляндию в «вооруженный лагерь», нацеленный на СССР.
Семья отошла для Сталина на второй план, но его дети могли неожиданно напомнить о своем существовании: в тот же день Василий написал письмо отцу. «Светлушка перепутала и сказала тебе, что я хочу к праздникам приехать в Москву, а ты разрешил приехать, — писал он. — Папа! Я не приеду больше до тех пор пока не кончу школу, хотя очень соскучился по тебе. Осталось недолго и я решил выдержать, потому что я думаю тебе будет приятней встретиться со мной уже окончившим школу, да и мне это будет во много раз приятней. Я думаю, что поймешь меня и согласишься со мной»[4283].
Сталин очень старался, чтобы в мире его не воспринимали как агрессора. 13 ноября В. И. Чуйков, командующий армейской группой, прямо заявил с трибуны Верховного Совета Белоруссии: «Если партия скажет, мы последуем словам песни: сперва Варшава, затем Берлин». На зашифрованном донесении белорусского партийного босса Пантелеймона Пономаренко Сталин написал для Ворошилова: «Кажется, Чуйков дурак, если не враждебный элемент. Полагаю, надо устроить ему взбучку. Это минимум»[4284].
14 ноября Шуленбург связался с Молотовым, чтобы узнать, как идут советско-финские переговоры, и обнаружил, что нарком иностранных дел «очень злится на финнов» и откровенно озадачен. Молотов высказал подозрение, что финское упрямство «подогревает Англия»[4285].
23 ноября Гитлер вызвал к себе 200 офицеров вермахта и призвал их ускорить подготовку к наступлению на Западном фронте. «Цель этого совещания — дать вам представление о мире моих мыслей, которые диктуют мои поступки перед лицом будущих событий, и сообщить вам мои решения», — начал он, после чего дал обзор германской истории и событий своего правления, включая победу над Польшей в навязанной им войне. Германия и он сам вынуждены сражаться, — утверждал Гитлер. «В борьбе я вижу участь всех существ, — отмечал он, выражая в этом заявлении свое мировоззрение. — Никто не может избежать борьбы, если он не хочет погибнуть». Гитлер называл эту борьбу «расовой» и борьбой за материалы (нефть, каучук, продовольствие), указывая, что «момент сейчас благоприятен, но через полгода все может измениться». Несколькими неделями ранее Гитлер чудом избежал покушения на его жизнь, устроенного Эльзером. «В качестве финального фактора я обязан, при всей скромности, указать свою собственную персону — незаменимую, — резюмировал Гитлер. — Мое место не сможет занять никто — ни военный, ни штатская личность. Покушения могут повториться <…> Участь рейха зависит от меня одного»[4286].
