Писатель Вишневский, которому досталась дача казненного Исаака Бабеля в Переделкино, в своем дневнике порицал нехватку материальных стимулов («Стимул заработка отсутствует, мы обеспечены, многие писатели, прочно, на годы»)[4667]. Он был прав только по отношению к писательской элите. В 1939 году, когда заместитель заведующего отделом агитации и пропаганды ЦК Георгий Александров заработал огромную сумму в 27 тысяч рублей, драматург Николай Погодин получил в виде авторских отчислений и гонораров 732 тысячи рублей[4668]. Кроме того, Вишневский сетовал на отсутствие внимания со стороны Сталина и других руководителей страны. «После смерти А. М. Горького у нас стало меньше возможности и места, где можно было бы поговорить с крупными людьми по крупным вопросам жизни и нашего труда, — записывал он после разговора с коллегой. — Последний большой разговор в ЦК был весной 1938 г. Он много дал, но вот уже больше двух лет писатели коллективом, активом не беседовали с вождями»[4669].
Вечером 9 сентября партийные вожди и функционеры от культуры провели обсуждение фильма «Закон жизни» Александра Столпера и Бориса Иванова, премьера которого состоялась в начале августа. Одним из его главных персонажей был студент и комсомольский активист, изображавшийся испорченным человеком, но фильм тем не менее сумел преодолеть все цензурные инстанции — от студии («Мосфильм») и Комитета по делам кинематографии (во главе с Иваном Большаковым) до отдела пропаганды ЦК. Автор напечатанной в «Правде» анонимной рецензии, прошедшей редактуру Жданова, осуждал фильм как неискренний, и через десять дней фильм, несмотря на большой успех у зрителей, был снят с проката[4670]. Сталин, выступивший с многочисленными замечаниями, напомнил собравшимся, что рабочим не следует доверять лишь потому, что они рабочие; Томский тоже был рабочим, но вступил в заговор с Троцким. И среди рабочих, добавил он, бывают сволочи. «Это закон жизни»[4671].
Когда Фадеев, глава Союза писателей, похвалил польскую писательницу Ванду Василевскую, назвав ее настоящим художником, Сталин ответил: «Я не знаю, настоящий ли художник или нет, но я знаю, что она правдиво, честно пишет. Я ее три произведения читал: „Облик дня“ — там жизнь рабочего изображена правдиво, честно, потом „Родина“, там изображена жизнь батрака, работающего в кабале у помещика, замечательно, хорошо, просто передана. „Земля в ярме“ — там изображена жизнь крестьянина — хозяина — бедняка, середняка и батрака. Замечательно хорошо передана. О ней почему-то молчат».
В этот момент Николай Асеев, поэт и киносценарист, впервые присутствовавший на подобном собрании, совершил примечательный поступок. «Я буду говорить откровенно, — заявил он. — Тов. Сталин сказал, что ему нравятся произведения Ванды Василевской. Я должен сказать, что очень хорошо, что Вам понравились произведения Ванды Василевской. Лично я читал и не очень сильно они меня затронули. Я почему говорю? Потому что завтра, послезавтра Ванда Василевская вдруг станет единственным стандартным писательским достижением». «Я ничего не боюсь, — сказал он далее, — я верю, что здесь все будет учтено и взвешено, но иногда получается так: „как же, Сталин сказал!“ Конечно, это нужно учесть, но другое дело, если Иосифу Виссарионовичу нравится то или иное произведение, та или иная картина, это не значит, что такие работы должны повторяться, триста тысяч раз повторять одно и то же произведение, одну и ту же картину». Сталин согласился: «Не значит».
Асеев был абсолютно прав: вкусы Сталина становились директивами. Итог разговора подвел сам Сталин. «Я бы предпочел, чтобы нам давали врагов не как извергов, а как людей, враждебных нашему обществу, но не лишенных некоторых человеческих черт, — посоветовал он. — У самого последнего подлеца есть человеческие черты, он кого-то любит, кого-то уважает, ради кого-то хочет жертвовать». И далее: «Почему Бухарина не изобразить, каким бы он ни был чудовищем, — а у него есть какие-то человеческие черты. Троцкий — враг, но он был способный человек, бесспорно, — изобразить его как врага, имеющего отрицательные черты, но и имеющего хорошие качества, потому что они у него были, бесспорно»[4672].
Кто, будучи в своем уме, мог откликнуться на предложение Сталина и изобразить Бухарина и Троцкого как людей, имеющих положительные черты?
