Бисмарк часто говорил, что договоры должны соблюдаться до тех пор, пока не изменится ситуация (
Расчеты Гитлера трудно постичь даже сейчас. «Фюрер надеется, что ему удастся привлечь Россию к антибританскому фронту», — записывал в дневнике после разговора с фюрером начальник Генерального штаба Гальдер (01.11.1940)[4805]. Накануне визита Молотова в Берлин Риббентроп объяснял Муссолини, что лакмусовой бумажкой станет позиция Сталина применительно к «опасному пересечению интересов» на Балканах: если Советский Союз отступит, немцы смогут добиться своего и без войны. Сам Гитлер говорил Муссолини, что не пойдет навстречу Сталину ни в чем, кроме Турции, и тем более в том, что касается Болгарии и Румынии, тем самым указывая, что в чем-то он готов был уступить[4806]. Разумеется, ни в коем случае не следует считать, что Гитлер был до конца искренним даже с собственной армией, Министерством иностранных дел и своим главным союзником. Заявлявшаяся фюрером в разговорах со своими людьми цель встречи с Молотовым — «привлечь Россию к участию в большой антибританской коалиции» — могла быть лицемерной. Шумиха, поднятая нацистской прессой по поводу визита Молотова, выглядит прозрачной попыткой еще глубже вбить клин между Англией и Советским Союзом. Гитлер уже осенью 1940 года приказал изучить вопрос о вторжении в СССР, и эта тайная идея оставалась актуальной и весной 1941 года. Но вместе с тем непосредственно перед визитом Молотова в Берлин армейский адъютант Гитлера майор Герхард Энгель отмечал сложившееся у него впечатление, что «явно подавленный» фюрер «в данный момент не знает, как ему поступать дальше»[4807].
В тот день, когда Молотов прибыл в Берлин, фюрер подписал секретную директиву № 18, которая выглядит как адресованное ему самому предупреждение не поддаваться искушению заключить новую сделку с Москвой. «С целью выяснить нынешние настроения России ведутся политические дискуссии, — разъяснялось в директиве от 12 ноября 1940 года. — Вне зависимости от результатов этих дискуссий все приготовления [к войне] на Востоке, относительно которых уже отданы устные приказы, будут продолжены»[4808]. Явное отсутствие почтительности, проявленное Молотовым в нацистской столице, принесло фюреру чувство свободы. «Он испытывает огромное облегчение; нет нужды даже в том, чтобы сохранять этот брак по расчету, — писал Энгель в день отъезда Молотова после ежедневного полуденного совещания фюрера с военными. — Если мы впустим русских в Европу, это будет конец Центральной Европы. Балканы и Финляндия — тоже опасные фланги»[4809].