Сталин. Том 2. В предчувствии Гитлера, 1929–1941 полностью

Сталин совершил ошибку, не попробовав выяснить реальные пределы возможного геополитического поворота к Англии. В то же время это был не единственный ход, который он мог бы сделать, но не сделал. Он мог бы наказать Молотову, отбывающему в Берлин, согласиться на новую сделку с Германией — на этот раз исключительно на условиях Гитлера — и уступить ему большую часть Восточной Европы в обмен на раздел трофеев, которые бы принесло расчленение Британской империи. Согласиться на статус германского вассала означало бы признаться в своей слабости. Но Гитлер согласился на условия Сталина в 1939 году, когда ему был нужен пакт. Что если бы Сталин подтвердил свою репутацию гения хитрости и согласился бы на роль младшего партнера при нацистской Германии (как на нее согласился Муссолини)? Разумеется, такое внезапное согласие не убрало бы немецкую армию из Финляндии, оккупированной Польши и Румынии. Но не могло ли выйти так, что этот шаг привел бы Гитлера, его генералов и нацистскую пропаганду в замешательство и, как и желал Сталин, заставил бы их вновь обратить свои взоры на Англию?

Мы никогда этого не узнаем. Сталин доверительно говорил Димитрову, что в конце концов Гитлер не мог не признать, что Советскому Союзу требуются сильные позиции на Черном море, чтобы предотвратить использование Черноморских проливов во вред Германии[4830]. Однако Гитлер не был Бисмарком: он не воспринимал интересы других государств в качестве фактора стабильности. Германская сила плюс личные свойства Гитлера — это было такое сочетание, с которым прежде не сталкивались ни Сталин, ни остальной мир. Впрочем, в первую очередь это была проблема советского деспота в силу соседства его страны с Германией. По мере того как внешний мир смыкался вокруг его «Уголка», у него оставалось все меньше пространства для маневра.

Советско-германское сближение с самого начала было непрочным, так как его обременяли трения и неопределенность. Весь путь от Мюнхенского пакта (1938) через пакт Гитлера со Сталиным (август 1939), совместный раздел Польши и стычки из-за нефтепромыслов на фоне объявления западными державами войны Германии (сентябрь 1939), советско-германский Договор о дружбе и границе (сентябрь 1939), советскую Зимнюю войну с Финляндией (ноябрь 1939 — февраль 1940), победу Германии над Францией (июнь 1940), советскую аннексию Прибалтийских государств и части Румынии (июнь 1940) до визита Молотова в Берлин (ноябрь 1940) представлял собой сплошные американские горки. Первая попытка участия Сталина в дипломатической игре с высокими ставками показала, что он человек хитрый, но в то же время жадный и упрямый оппортунист. Его сделки с Гитлером принесли один результат в 1939 году и совершенно другой в 1940 году. Но сталинская стратегия от этого не изменилась.

Представители режима продолжали выказывать уверенность, граничившую с высокомерием. «Политика социалистического правительства заключается в использовании противоречий между империалистами — в данном случае военных противоречий, — чтобы при всякой возможности укрепить позиции социализма, — распинался Жданов на закрытом партсобрании в Ленинграде 30 ноября 1940 года. — Мы придерживаемся необычного нейтралитета: приращиваем свою территорию, не воюя. (Смех в зале.)»[4831] Смелый захват и советизация румынских земель, включая Буковину, а также Прибалтийских государств, включая полоску на юго-западе Литвы, обещанную Гитлеру, давали гарантии, что данные территории не достанутся Гитлеру, однако эти шаги одновременно ликвидировали буфер между Советским Союзом и нацистской Германией и грозили обернуться конфликтом — как раз в тот момент, когда зависимость Берлина от хороших отношений с Москвой уменьшилась. Что самое главное, Сталин не последовал своему собственному совету: даже после того, как Франции настал конец, он не стал ничего делать, чтобы чем-то уравновесить возраставшую мощь Германии. Вместо этого он допустил, чтобы давнее недоверие в советско-британских отношениях затмило нарастающий дисбаланс и трения в советско-германских отношениях. Инициатива двусторонней сделки снова принадлежала Риббентропу, а Сталин в ответ снова выказал непомерные аппетиты, но на этот раз контекст был радикально иным.