– Пять, – повторил за ним Шкадов и подумал: «Хорошо хоть не сто. Один против пяти. Не так страшен черт, как его малюют».
Пошел за сопровождающим, надо посмотреть, а болванку получить всегда можно запросто, и сам костьми ляжешь и экипаж туда же.
Немецкие танки ползли медленно, словно чего-то опасаясь. Шкадов бегом вернулся к своим. Показав рукой механику направление, громко сказал:
– На улицу выскочишь, на секунду тормозни и жди команды. А я сам разберусь.
Механик зачем-то посмотрел вниз, потом на командира и согласно кивнул головой.
Шкадов забрался в танк и толкнул механика. Тот газанул, машина дёрнулась, качнулась, немного проехала и встала как вкопанная посреди улицы.
Немецкие танкисты, увидев русский танк, на мгновение опешили, но только на мгновение. И их танк не останавливаясь пыхнул из пушки.
«Всё, каюк», – мелькнуло в голове у Шкадова.
Прямое попадание не причинило танку вреда. Он только вздрогнул, словно испугавшись. Шкадов довернул пушку.
Немецкий танк, выкидывая выхлопные газы, пытался резко уйти от прямой видимости, но резко разогнать танк невозможно. Этих мгновений хватило Шкадову, чтобы выпустить в немецкий танк болванку. Грянул выстрел, и она увязла в нём. Пятьдесят метров разделяло танки.
Башня с крестом приподнялась одной стороной и упала на место.
Танк прыгнул вперёд, уткнувшись в угол дома, остановился, и языки пламени полезли из него наружу. Немцы, наверное, не успели даже разглядеть русский танк, как их железная машина превратилась в куски дымящегося, искореженного металла.
Шкадов не стал ждать, пока немцы прочухаются, толкнул механика, тот газанул, и танк, выбрасывая из-под гусениц щебёнку и пыль, кренясь то на одну, то на другую сторону, скрылся в переулке.
Немцы уползли назад. Дымили, как сырые дрова, подбитые танки. От них до тошноты несло человеческим горелым мясом. В горле у всех першило, непрерывно плевались, но это не помогало. Вернулись на исходную. Здесь вдалеке уже не воняло. Хотелось просто посидеть, посмотреть на небо и надышаться: от пороховых газов голова, как чугунная.
Немцы, потеряв два танка, словно ожегшись, не спешили наступать или в этом месте больше не хотели. Во всяком случае, до вечера было тихо.
Улица, если не считать два сожженных танка и недвижимых фашистов, оставалась пустынной. Немцы за весь день так и не показались. А пехотинцы уже сбегали к подбитым танкам и приволокли: консервы и галеты, даже ломы и лопаты прихватили.
Ждали приказа. Все были заняты своими делами. Лейтенант Шкадов ушел поболтать к другу разведчику в пехоту. Механик задумчиво смотрел на гусеницу. Наводчик бродил вокруг танка, не зная, чем заняться. Радист, слюнявя карандаш, придерживая листок, чтоб того не унесло ветром с крыла, писал письмо.
– Опять ты всё пишешь, – сказал с укоризной наводчик.
– А что, нельзя? – огрызнулся радист.
– Так ты всю бумагу изведешь.
– Чего её жалеть, она для того и бумага, чтоб на ней писать.
– Твои письма читать не успевают, а ты всё пишешь, пишешь.
– Мое дело, вот и пишу.
Наводчик махнул рукой, отошел к механику. Нет, он был не против писем, не против радиста, но с опаской относился ко всем пишущим.
Механик с легкой укоризной спросил:
– Ну что ты пристал к человеку?
– Кто его знает, что он там пишет. Может, доносы строчит, – не унимался наводчик.
– А хоть бы и доносы. Тебе-то что? Дальше фронта не пошлют. Иль тебе золотой танк дать обещали, а он помешает.
Наводчик махнул рукой, выругался и пошел поискать кого-нибудь, с кем можно бы поговорить по душам. Он долго бродил, но так никого и не нашел. Все были заняты делами, и он вернулся к своему танку.
Радист, увидев возвращающегося наводчика, перестал писать и нырнул в люк механика-водителя.
«Прячешься, жук, – подумал про себя наводчик. – И как он в наш экипаж попал. Сразу видно – не танкист. Всё время в шинель кутается. Холодно ему. Я, может быть, тоже мерз от безделья, а с гильзами намотаешься и зимой мокрый весь будешь».
Заряжающий подошёл к механику, постоял и спросил:
– А пожрать у нас есть что-нибудь?
– Хрен его знает.
– Эй, писарчук, посмотри насчёт жратвы, – крикнул в открытый люк заряжающий.
Внутри танка зашуршало, зашумело, наступила тишина, и раздался голос радиста.
– Только сухари.
– Да что я мышь, корки грызть.
Механик с улыбкой сказал:
– Жуй, а то и этого не будет.
– Небось сам, – кивая на радиста, сидевшего в танке, – всё слопал.
– Ну что ты к нему пристал. Вон на двойке лейтенант книжки читает. Полный танк книжек натаскал. Начнут гореть, тогда поймёт. А сейчас слова не скажи. Он лейтенант. Он командир танка. А что наш радист не наводчик, то, извиняй, не он выбирал, где сидеть, и ты в заряжающие не рвался.
– Я и в танкисты не рвался.
– Вот видишь.
Неизвестно, чем бы всё это кончилось, но тут прокричали на ужин. И радист, выполняя свою самую главную обязанность, выскочил из танка и, гремя котелками, помчался к кухне.
После ужина заряжающий успокоился и, облизав ложку, примирительно сказал:
– Ты на меня не дуйся. День сегодня такой. Всё внутри кувырком.
– Я ничего.
