Только в подвале Шкадов огляделся. Все живы и распластались рядом, и он порадовался этому. И все были рады, что тётушка смерть никого не позвала к себе в гости, и улыбались друг другу.
После уже капитан, словно оправдываясь перед Шкадовым, сказал, опустив глаза:
– Наша вина, поздно пушку заметили. Она вас и пропесочила. Все живы?
– Все, – буркнул Шкадов.
– Немец тоже не дурак, ночью пушку прикатил и затаился. Вас ждал. Мне и самому не в радость. Ваш танк – знатная опора. Без вас трудненько будет. Жаль, жаль.
Шкадову захотелось матернуться по этому поводу, но он, повернувшись, только махнул рукой, как отмахнулся, и вышел.
Экипаж ждал. Шкадов только поманил рукой, призывая следовать за собой, и они гуськом пошли за ним. Ноги соскальзывали с наваленных кучами кирпичей, на что заряжающий заметил:
– Эх, танкисты, по-пешему и ходить не могут.
Механик и радист усмехнулись, но ничего не ответили. Все думали, когда им дадут другой танк. И никто не думал, что с ними будет дальше.
Как добралась до дома с вокзала, как вошла, как упала на постель, она не помнила. Вжавшись лицом в подушку, не заплакала, а завыла, и слёзы, всё это время не смевшие набухать, вдруг хлынули рекой.
Ночь прошла, а утром она посмотрела на себя в зеркало и не узнала. На неё смотрела какая-то старая тётка с опухшим лицом.
Мир опустел. До начала учебного года ещё полтора месяца. Как жить?
Целый день бродила по городу. Кто-то здоровался с ней, она, не останавливаясь, отвечала на приветствия, не поднимая головы и не понимая, кто поприветствовал её. Возвращаясь к себе, ложилась на его кровать, брала его рубашки и, прижав к лицу, долго лежала с открытыми глазами. Запах сына успокаивал. Но ночью наваливалось одиночество и хотелось не кричать, а выть, орать.
Соседка, с которой раньше и словом не перекидывались, вдруг стала близкой. Ей тоже не писали. Брат у неё пропал. И это общее сблизило их. Соседка, глядя на неё, вздохнула и предложила:
– Давай погадаю.
Вера не возмутилась, не отказалась, сейчас эта единственная надежда узнать хоть что-то про сына обнадёжила её. Она с радостью согласилась, часто-часто закивав головой.
Соседка смахнула ребром ладони со стола крошки, разложила карты. Раньше бы Вера на это посмеялась, но сейчас сидела и слушала. Соседка, словно забыв о её существовании, говорила:
– В голове у него женщина. – И подумав, добавила: – Ну, какая женщина – ты, больше некому.
И эти слова согрели её больше всего. Он живой, живой. Хотелось петь и плясать.
А соседка говорила про дальнюю дорогу, про хлопоты. Потом долго смотрела на разложенную колоду и, не увидев ничего, что ещё можно добавить, смешав карты, откинувшись на спинку стула, как после тяжёлой работы, сказала:
– Всё.
Посмотрела на неё и предложила:
– Давай выпьем, пока мой на работе.
Вера промолчала. А соседка залезла под кровать, долго там чем-то шебаршила, наконец, вылезла и со словами:
– Вот нашла, – водрузила бутылку водки на стол. – Теперь прятать приходится. Мой-то найдёт, глазом не успею моргнуть, как всю вылакает. Хрюда, а не человек. Всю совесть пропил…
Из закуски оказался подсохший хлеб. И пока молча пили, соседка сказала:
– Тебе работать надо.
– Да я же в школе.
– Школа в сентябре. А до сентября с ума сойдёшь. Ты посмотри на себя.
– А что?
– А то, работать иди.
– А куда? – поинтересовалась Вера, ухватившись за эту мысль, как за спасение.
– Куда, куда. – Соседка почесала в голове, и добавила: – В госпиталь. Там всегда люди нужны.
– А кто ж меня возьмёт без образования?
– Полы мыть и судно подать образования не нужно. Санитаркой всегда возьмут.
Госпиталь в городе один, искать не надо. Бывшая больница, за товарным двором, возле вокзала.
Гражданские больные теперь редкость, всё больше раненые. Долго ждала главврача. Без его ведома никого не брали. Он был на операции.
Вера смотрела то в окно на бесцельно бродивших раненых, то на седовласую секретаршу, которая, не выпуская дымящейся папиросы изо рта, стучала с остервенением по клавишам печатной машинки.
Вдруг вошел высокий седой мужчина в военной форме, прошёл в кабинет, сел за письменный стол. Она осторожно последовала за ним. Он взял её документы, посмотрел на неё безумно уставшими, красно-воспалёнными глазами, вернул ей её документы и спросил:
– Нянечкой?
– Да, – ответила Вера, кивнув при этом.
– Не курите?
– Нет, – уверенно сказала она.
Наклонившись над столом, словно хотел упасть лицом на столешницу, крикнул секретарше в приоткрытую дверь:
– Оформить нянечкой.
Откинулся на спинку стула и закрыл глаза.
Так Вера оказалась в госпитале. Её наставница Катя, которую раненые за маленький рост и толщину прозвали «Шарик», учила Веру, как обращаться с ранеными. Ровным голосом говорила:
– Раненые, как избалованные, капризные дети. Захотят пить, кричат:
– Сестра!
Прибегаешь, он командует:
– Воды!
Катя замолчала, потом, подумав, продолжила:
– И стоит хоть на секунду опоздать, крик будет стоять на весь госпиталь. И как ни старайся, бойцы всегда найдут к чему придраться. Работа у нас неблагодарная. Стараешься, стараешься, и спасибо не скажут, словно ты не человек, а истукан.
