Зайцеву давно хотелось убрать надоевшее круглое лицо, но как-то не предоставлялся случай. И этот «колобок», как его окрестил Зайцев, был предельно осторожен. Война даже дурака выучит, если он выживет. Нет, он не дурак, чтоб подставлять голову под пули. Но сейчас злоба на молодого солдата, опрокинувшего на него котелок с горячим супом, кипела в нём, и, забыв про осторожность, Дитер Бирц стал его воспитывать. Схватил за грудки левой рукой, а правой бил наотмашь по щекам. Злость выбила его из колеи, злость заставила забыть об опасности.
Молодой солдат отступал, а он, не отпуская, шел за ним и продолжал бить наотмашь ладонью по лицу. И голова Пирожка поднялась над бруствером. А этого не следовало делать.
Сколько раз он повторял другим про осторожность. Сколько раз, тыкая пальцем в убитого снайпером, а снайпер всегда стреляет в голову, говорил, брызгая слюной:
– Я говорил, я предупреждал.
И вот забыл сам золотое правило – не стой на линии огня. Высунулся больше чем следовало.
Зайцев, затаив дыхание, плавно нажал на курок. Толчок в плечо – и голова фельдфебеля на другой стороне улицы, брызнув кровью и студенистыми мозгами, откинулась в сторону. Руки разжались, и он, выпустив Эриха Юнга, как обмякший мешок, сполз на дно окопа, чтобы больше никогда не подняться.
Никогда Эрих Юнг не испытывал такого страха, как сейчас. Он упал на дно окопа и кожей чувствовал, что капли крови фельдфебеля, застывшие на его лице, обжигали. Его трясло, хотел стереть, но руки, сделавшись ватными, не слушались. Сидя на земле, разрыдался. Боясь высунуть голову, рыдая, на четвереньках помчался по окопам и вбежал в блиндаж в не самый подходящий момент.
Шла игра в карты на жалованье, а это серьёзно. Никто даже не повернул голову в его сторону. На кону деньги, и отвлекаться на мелочи не стоило, а смерть в этом городе обыденность. И было бы странно слышать, что за целый день никого не убили. Из всего, что мог произнести Эрих Юнг, все поняли только одно – фельдфебель.
Когда вышли посмотреть, в общем, никто и не ожидал другого. Не палец же он себе прищемил.
Хоронить? В этом не было потребности. Главное – чтобы не воняло. Сбросить в воронку за окопами и слегка присыпать землёй. Но делать это нужно ночью, когда снайпер отдыхает.
Весь день Дитер Бирц пролежал на дне окопа, мешая нормально двигаться. Сначала осторожно переступали, а потом ходили так, словно под ногами земля. Впрочем, на войне ко всему привыкаешь.
Ночью Пирожка оттащили, именно оттащили, взяв за окоченевшие, негнущиеся руки, в дальнюю воронку и слегка присыпали землёй. Он был уже третьим в этой вырытой снарядом яме. По этому поводу Роберт Надь пошутил:
– Теперь у нас своё взводное кладбище.
Всем хотелось скорей поделить вещи Дитера. У этого скряги должно быть немало припасено.
Но делить было нечего: бритвенный станок, мыльница, зубная щётка и старинная фотография женщины в кожаной рамке. Все предположили, что это мать. Больше ничего не было, ни писем, ни денег. Распотрошили тюфяк, но в нём ничего, кроме слежавшейся соломы, вшей и клопов.
– Наверное, он съел все деньги, – сказал Вилли.
И все согласились с ним. Но Надь после проигрыша выглядел грустно и пошутил невесело:
– Лучше бы подарил их своим сослуживцам.
Но куда исчезли деньги, так и не выяснили. Не мог он же их в самом деле съесть.
Все, найденное в его каморке, полетело за ним в воронку. Зачем нам чужие вещи, пусть хранятся рядом с хозяином. Тем более сообщать о его гибели некому и отсылать вещи некуда. Оставили одеколон, он может пригодиться: им можно слегка притушить запах пота и плесени, покрывавшей стены внизу в углах.
На следующий день после твоей геройской смерти о тебе забудут, дорогой Дитер Бирц. Но я пожалел, я пожалел тебя. Я сказал про себя: «Ты не узнал главного – взяли мы этот город или нет. Но тебе должно быть не интересно. Ты в другом месте. Там все по-другому. Там не убивают друг друга, там даже не стреляют. Неужели так может быть? Неужели там нет войны?» Вилли не знал, и никто не знал.
Ночью передовая оживает: приносят еду, патроны, если повезёт, то и газеты, и приказы, приказы… – как же без них.
По всем штабным спискам мы числились полноценной ротой. Но было одно маленькое но. Все наши отчёты верхние штабы не учитывали. Наверное, они отчёты не читали или они до них не доходили.
Им казалось, что мы не то что не гибнем, а даже наше число слегка увеличилось за счёт прибывшего пополнения, и задачи нам ставились, как будто нас не тридцать, а сто и более. Им так удобней. Когда оперируешь сотнями, меньше шанс ошибиться, когда оперируешь десятками. Но когда воюешь десятками, меньше шанс выполнить задачу, чем когда воюешь сотнями. Но им наверху это непонятно. Они говорят нам:
– Германия требует от вас…
Почему она требует только от нас? Если дела будут и дальше так продвигаться, то требовать будет больше не с кого.
