Замполит хотел возмутиться, но сник и, сжимая и разжимая кулаки, ушёл к себе. Из тысячи планов, пронёсшихся в его не по случаю трезвой голове, как убрать из госпиталя эту школоту, ни один не имел недостатков. Но больше всего он боялся, что если её заберут, то раненые устроят бучу. А они, как известно, народ безумный, фронтовой. Их окриком не остановишь. Дойдёт до кого надо, за такое дело и его по головке не погладят, потому что в его ведомстве непорядок, и с него спросят. Хорошо если просто спросят, а могут и послать туда, где людей всегда не хватает. А где их не хватает, известно – на фронте. Но и спускать дело на тормозах не позволяло ни положение, ни мужская гордость. Закрывшись у себя, рычал, скрипел, но ничего не смог сделать.
Утром, как гром среди ясного неба, случилось это: вышел приказ об упразднении института комиссаров.
Когда замполит читал газету, руки у него дрожали. Долго сидел, глядя в одну точку, глотая слюну. Уронил газету на стол, упал на неё лицом и заплакал. Ему стало казаться, что жизнь оборвалась, а он зачем-то живёт и дышит. Вскочил, схватил газету и порвал её в клочья. А потом испугался, ползая на четвереньках, собрал все бумажки в карман, решив, что выкинет всё где-нибудь по дороге домой.
Но домой идти не хотелось и выходить из кабинета тоже. Стоит появиться в коридоре, и все будут тыкать в него пальцем и смеяться в глаза.
Собравшись с силами, пошёл к главврачу. Тот долго смотрел на стол, поднял голову, несколько раз моргнул красными воспалёнными глазами и безразлично сказал:
– Приказа по вам не было.
– Как же мне быть? – спросил замполит, надеясь, что врач ему непременно поможет. Обязательно поможет.
Тот, водя ладонью по столу, словно стесняясь своих слов, сухо произнёс:
– Не нянечкой же мне вас брать.
От таких слов замполит, как ошпаренный, выскочил за дверь, пробежал по коридору и умчался из госпиталя. Купил бутылку водки, вернулся, закрылся в кабинете и до утра не выходил. Рано утром, оставив кабинет открытым, исчез, как растворился. Куда закинула его судьба, никому не было интересно.
Только раненые, не дождавшись замполита на политинформацию, остановили пробегавшую Катю и спросили:
– Кудай-то замполит запропастился?
Катя дёрнула плечами и сказала смеясь:
– Не знаю. В армию небось забрали. Куда ж ещё.
На что раненые, переглянувшись, пошутили:
– С такой головой на дивизию поставят, а то и на армию.
Катя усмехнулась и, отмахиваясь от них, убегая сказала:
– Ну вас.
Раненые посмотрели ей вслед и, не сговариваясь, сказали:
– Огонь, а не девка.
Постояли и пошли в курилку, куда, собственно, и шли. Но дойти они туда не успели, чёрная тарелка хрюкнула, кашлянула, словно поперхнулась, зашипела. Они замерли, боясь пропустить самое важное, и, затаив дыхание, глядя вверх на репродуктор, ждали. В каждое слово вслушивались, потому что по радио лишних слов не говорят, а только по делу.
И откуда-то издалека донёсся голос с металлическими нотками:
– В районе Сталинграда наши части вели активные боевые действия и продвинулись вперед.
Последние слова порадовали их. Кивали головами, говоря друг другу:
– Воюют ещё.
– Держатся.
И за этими хрипловатыми, ничего не значащими для гражданских фразами, раненые понимали многое такое, что никогда не поймут не побывавшие там.
Стоило появиться почтальону, и все первым делом спрашивали не письма, а газеты. Легко раненные спешили разнести их по палатам. И весь госпиталь замирал.
Выбранный за хороший и чистый голос читальщик, осознавая свою важность, развернув газету, говорил:
– Тихо.
Но тишина наступала и без этого напоминания. Начинал с первой страницы. Даже нянечки, входя на цыпочках, забирая раненых на процедуры, старались не шуметь. Стоило кому-нибудь закашляться, как все тихо шикали на него. Виновник, сдерживая кашель, готов был лопнуть, но не нарушать тишины. А после чтения долго рассуждали, что изменилось на фронте, пока они в госпитале прохлаждаются. Все устали от каждодневных неудач и ждали хороших ободряющих слов. А их все не было.
А все разговоры в палатах, в курилке были о Сталинграде. Тогда никто еще не знал, чем и когда закончится эта битва. Но все понимали одно: там идет борьба не на жизнь, а на смерть. И каждый физически ощущал нечеловеческое напряжение этой битвы, потому что дальше Волги немца пустить нельзя. И так сколько земли потеряно. А почему, никто не знал. Вроде воевали хорошо, а прёт немец, и нет ему остановки. Сколько крови пролито, кто-кто, а уж лежащие на койках знали.
Но едва черная тарелка, висевшая на стене, издавала хрип, весь госпиталь замирал. И тишина наступала такая, что, казалось, слышно, как люди дышат. А из репродуктора неслось:
– Вчера после упорных и продолжительных боёв освобождён…
Он долго смотрел на немца в прицел: маленький круглый фельдфебель, держа одной рукой за грудки, ладонью другой бил по лицу молодого солдата.
