Пять новичков, у которых молоко ещё на губах не обсохло, и офицер – не очень сильное пополнение. Что с них взять? Это уже другие люди. Они слышали и про Сталинград, и про смерть. Вряд ли они приехали сюда за славой. Стоят кучкой, одетые во всё новое, и с интересом смотрят на нас. Никто не радуется их приезду. Каждый из старичков думает, глядя них: «Успеют ли они стать солдатами, или смерть доберётся до них быстрее, чем награды».
Офицер, который привёл их, подтягивая чёрные кожаные перчатки и поправляя, как ему казалось, съехавшую набок новенькую фуражку, смотрит на всех с презрением.
Наши лица непроницаемы. Война стёрла в нас все эмоции. Единственное, что нас может удивить, – это наша собственная смерть. Если будет время этому удивиться.
Каждый из нас может сказать этому напыщенному и надушенному берлинскому франту:
– Посмотрим, что с вами будет через неделю или через две и что вы запоёте, когда заиграют «Сталинские органы».
Но никто не проронил ни слова. Сталинград даже из дурака сделает человека. А уж этот франтоватый хлыщ быстро поймёт, что к чему. Это не в Германии на плацу по брусчатке каблуками лихо стучать. Здесь грязные сапоги – норма. И шинель, измазанная глиной, – норма. Грязь – это когда слышишь летящий снаряд и падаешь на землю, не думая, что перед тобой – лужа или кровь, не успевшая впитаться в землю. Чистить – а зачем? Грязь сама отвалится.
По большому кожаному чемодану и новенькой фуражке можно было судить, как он себе представлял жизнь на передовой.
Ему сразу не понравилось, что Вилли стоял перед ним с недельной щетиной и с грязными руками. Адъютанту он приказал застегнуть ворот походного френча, а на связного обрушил громы и молнии, когда тот почесался, готовясь стать по стойке смирно.
Вилли разъяснил ему:
– У солдат вши.
– Что? – наклоняясь к нему, словно он сказал очень тихо, спросил он,
– У нас, к сожалению, есть вши, а в вашем блиндаже клопы.
– Это неслыханно. Это свинство! Неужели вы ничего против этого не предпринимали? Вижу, что мне придется здесь сначала позаботиться о чистоте.
И посмотрел на Вилли с презрением, на которое был только способен. А тот сказал ему:
– Господин лейтенант, снимите погоны, если русские снайперы увидят их, вы быстро станете их жертвой. Офицер для них – наипервейшая цель.
Он, набрав воздуха, хотел возмутиться, но пуля, вонзившись в бруствер, брызнув землёй ему в лицо, напомнила о снайпере.
Как ужаленный, умчался к себе в конуру, снял погоны, и это спасло ему жизнь. Он до сих пор живой, сидит в конуре Дитера Бирца и целыми днями не вылезает оттуда. Иногда его лицо появляется в окошке. Он долго смотрит, потом дверь со скрипом открывается, и он осторожно выходит. Стоит у выхода, не решаясь идти дальше. Постояв, возвращается в конуру. Только ночью он идёт по окопу. Ночью снайпер спит.
Если что-нибудь заставляет появиться днём, он идёт, согнувшись в три погибели, словно тащит на себе тяжёлую ношу страха смерти. Даже встретив на пути солдата, отдающего честь, он не разгибается.
Молодёжь потихоньку посмеивается над ним. Но Вилли думает: «Лучше вызывать смех и быть живым, чем слышать сочувствие и лежать мертвым».
Он не любил ходить в каске. Впрочем, из-за его ночного образа жизни она ему особенно не нужна, поэтому она пылилась на гвоздике в его конуре. Хельмут, смеясь над ним, шепнул на ухо Вилли:
– Нет, солнечный загар ему не грозит.
Вилли кивнул в знак согласия и слегка улыбнулся.
Молодёжь, прибывшая с лейтенантом, стала похожа на Вилли, на Хельмута: чего-чего, а грязи на всех хватает.
Страх переполнил их сердца, чужая кровь, впитавшаяся в землю, протрезвила. Это на картинках военных журналов солдаты весело улыбаются, когда бегут в наступление. В Сталинграде все ходят хмурые, злые и задумчивые. Здесь нечему радоваться, завтра опять в атаку. Надо бежать, смотреть под ноги, чтобы не споткнуться об убитых. И хорошо бы не упокоиться рядом.
Вчера в четвёртой роте убит шестой командир. Шестой. Это словно проклятье. Седьмому не по себе. Он смотрит на кучку людей, когда-то называвшуюся четвёртой ротой. Они смотрят на него, как на мертвеца. Их не испугаешь чужой смертью, они привыкли.
В этом городе ко всему привыкаешь. И в чужой смерти нет ничего удивительного. Они даже не думают, кто следующий. Им всё равно,
Хоть бы и они. Им все равно. В душе пусто.
Лист железа на пол, чтобы влага из бетонного пола не проникала в основание печи.
Первый кирпич дрожал в руке Ивана. Ему стало не по себе. Выдохнул и вдавил в разложенную по контуру глину. И полюбовавшись на первый кирпич, войдя в ритм, только успевал укладывать. Второй ряд пошёл, хоть и с перевязкой, но быстрее.
Работа вернулась к нему. Он словно забыл про войну, и это мирное дело отвлекло его от громыхавших взрывов.
Голос старшины прозвучал неожиданно:
– Сразу видно, мастер.
Иван, смутившись, спросил:
– А как ты понял-то?
– Мастер не суетится. Как говорится, работа сама делается, а мастер только присматривает.
