Что-то гнетущее навалилось на всех. Не хотелось ни говорить, ни думать, а кричать, кричать:
– За что, за что?
Но кому, кому, кто услышит? В Берлине всё прекрасно. Все сыты и веселы и танцуют вокруг ёлки с горящими свечами. Их ждёт накрытый белой накрахмаленной скатертью стол, чудесные закуски и французское вино.
Они уверены, что Сталинград наш или почти наш. А окружение – это только досадная, пусть не очень приятная мелочь, которая разрешится если не сегодня, так завтра, и солдатам не хватает какой-нибудь мелочи, ну, например, французского вина. Солдаты потерпят, они многое терпели, потерпят ещё.
В блиндаже пламя свечи колеблется, и тени на стенах качаются влево-вправо, влево-вправо. Но нет ощущения праздника, уныние придавило всех.
В Германии отслужат рождественскую мессу, а после все поспешат по домам, сядут за столы и будут праздновать Рождество.
Вилли вспомнил отца и мать, они думают о нём. О ком им ещё думать? Хотелось плакать. И вдруг Хельмут поднял голову и запел:
Вилли вышел из блиндажа в холодную мглу; захотелось побыть одному, собраться с мыслями. Ветер проносился между домов и вонзался в него. Вилли смотрел во мглу и думал: «Наступило Рождество, наше второе Рождество в России».
Потом поднял голову и воскликнул:
– За что мне это, господи? За что?
Но тьма безмолвствовала. Мы сами разбомбили город, наступила зима и нам негде укрыться. Мы умираем от холода.
Сталинград стал огромным котлом, в котором суждено кипеть шестой армии, пока мясо не отвалится от костей. А потом всех укроет снег.
Манштейн не пришёл и не спас нас. И кто теперь спасёт? Найдётся ли хоть кто-нибудь, кто вытащит нас из этого ада?
В конце декабря 1942 года ничего не изменилось, да и что могло измениться. Если не считать, что хлеба стало меньше, даже не меньше, а просто не стало или почти не стало.
Вилли и все остальные едва таскали ноги. Каждое движение напоминало о хлебе. Когда сидишь и не двигаешься, голод не так даёт о себе знать.
Только блохи не знали голода. И чем худее солдат, тем жирнее на нём блохи. Они каждый день пировали, война их не касалась. Мы уже не армия, мы кучка завшивленных, обмороженных, грязных, никому не нужных и забытых всеми солдат.
Это не помешало командующему армией Паулюсу заявить в новогоднем обращении к своим солдатам: «Наша воля к победе незыблема! Новый год, без сомнения, принесет нам освобождение. Когда это случится, я пока сказать не могу. Но фюрер всегда держал свое слово и сдержит его и на этот раз!»
Эта фраза «Пока я не могу сказать» вселила опять надежду. Все думали, Гитлер и Паулюс знают что-то такое, о чём они узнают, когда свершится. Что могло свершиться – только освобождение.
И Хельмут таинственно, почти шепотом говорит Вилли:
– Ты слышал, что сказал Паулюс?
Нет, Вилли не глухой, пока ещё не глухой. Он всё прекрасно слышал. И его задела и порадовала фраза: «Пока я не могу сказать». Он хочет, как и Хельмут, согревать себя надеждой, но какая-то червоточина сидит в нём, и он не может верить всему, что скажут.
Вдруг подвал наполняется топотом.
– Почта! – радостно кричит входящий в подвал почтальон. Все в томительном ожидании улыбаются и ждут, когда он, прочитав фамилию, выкрикнет её.
– Гальдер, – кричит он радостно, поднимая конверт и вращая головой налево, направо, ожидая, что счастливчик выхватит у него письмо и, примостившись у коптилки, шевеля губами и улыбаясь, со слезами будет читать.
Он ещё раз повторяет:
– Гальдер.
Думая, что не все расслышали, что он выкрикнул, опять крутит письмо над головой.
– Убит, – говорит ему кто-то из толпы.
Письмо медленно опускается и падает в бездонный карман.
– Франц Обермайер, – говорит он, с надеждой оглядывая стоящих.
– Убит вчера русским снайпером в голову, – произносит кто-то поникшим голосом у него за спиной.
Почтальон вздрагивает, и это письмо следует за первым.
Остальные, слава богу, живы. Получившие письма садятся и читают, по их лицам расплывается улыбка. Они словно повстречались с теми, кто их ждёт.
Вилли, как и всем, не получившим весточки, грустно.
Он уходит, чтобы не смотреть, как радостны лица счастливчиков.
В новогодний вечер, часа за два до полуночи, затихший фронт словно ожил: кругом все гремело, грохотало, трещало. Вилли выбежал из подвала и застыл в изумлении: жуткое и одновременно захватывающее зрелище предстало перед его взором.
Противник открыл огонь из всех стволов, по всему фронту «котла», сопровождая этот адский концерт фантастическим фейерверком. Трассирующие пули и снаряды охватили все небо над Вилли гигантским кругом, воспроизводившим очертания «котла» – крепости Сталинград.
Хельмут выскочил следом и тревожно спросил:
– Что, русские наступают?
Вилли не знал, что ответить, и сказал первое, что пришло ему в голову:
– Нет. Они празднуют Новый год.
Хельмута прорвало:
