Но он не говорит, а только отмахивается рукой, давая понять, что ему сейчас ни до чего. Мысли, одна страшней другой, не дают Вилли покоя: «Вот скоро Рождество, потом Новый год. А что дальше?»
Может, знай ответ на этот вопрос, ему было бы легче, чем сейчас, когда кругом только неопределённость. Все смотрят друг на друга, и в чужих глазах ищут ответ на вопрос: «А что дальше?»
Кто, кто тот человек, который ответит на этот вопрос? Вилли хочется плакать от безысходности. Он выходит на улицу, смотрит на пустое небо, сжимает ладонью кусок снега и протирает им лицо. Тысячи иголочек вонзаются в кожу.
Часовой, постукивая сапогом о сапог – мороз даёт себе знать, – спрашивает:
– Не спится?
Вилли молчит, повторять вопрос часовой не стал и, поворачиваясь, уходит в другую сторону.
В доме напротив у русских мелькнул свет, и Вилли подумал: «Наверное, русские тоже празднуют Рождество. У них есть причина веселиться. Это они окружили. Но почему, почему так получилось? Румыны виноваты, итальянцы. Зачем, зачем их взяли на эту войну? Неужели нельзя обойтись без них?»
Мороз становился крепче, и Вилли пошел к входу в подвал. Чем ближе он подходил, тем явственнее слышал, как по радио передают рождественский гимн:
Бог не обещал нам ничего, и с него нельзя спросить. Но ведь должен кто-то ответить за происходящее. Но кто захочет отвечать? За кровь, за смерть, за рвущую на части тоску и голод.
И Вилли решает, что людям нужен праздничный стол, пусть там ничего не будет, кроме хлеба и сигарет, но пусть люди соберутся вместе, пусть поделятся теплом друг с другом.
Вдруг над головой прожужжал самолёт. Вилли показалось, что он видел «Тётушку Ю», и подумал: «Хорошо бы получить хоть рождественскую открытку от отца или от матери».
Но сейчас всё так медленно. Пока самолёт разгрузят, пока разберут по дивизиям, потом по полкам, потом по батальонам, сколько же пройдёт времени – день, два, три.
Здесь только смерть не опаздывает. Она всегда приходит вовремя. Лучше бы она опаздывала.
Стол, праздничный стол не выходил из головы. Пусть хоть на мгновение все почувствуют уют: баланда с кониной и кусочек хлеба.
Свечка тускло освещает ящик из-под снарядов, накрытый плащ-палаткой. Все собираются вокруг стола, смотрят на свечку и вспоминают родных. Одна сигарета идёт по кругу. Делают затяжку и, запрокидывая голову, выпускают дым вверх. Над столом образуется облако табачного дыма. Конечно, запах не такой, как в блиндаже командира дивизии, но всё равно приятно.
Где-то грохочет, но это никого не касается. Единственное, что происходит: Хельмут произносит фразу, приятную всем:
– Гот спешит, чтобы поздравить нас с Рождеством.
Все не выдерживают и выбегают на улицу. Мороз обжигает всех.
Грохочет, но не с той стороны, откуда должен появиться Гот. Это русские решили выпустить в нашу сторону дюжину снарядов в честь Рождества. Они падают на соседнюю дивизию, но от этого не легче. Сегодня очередь соседей, завтра, может быть, наша.
Всех волнует вопрос, где Гот, почему он так медленно идёт к ним. Понятно, русские не хотят его пускать, но он им задаст. Он умеет это делать. Все уверены: Гот, хоть и с задержкой, придёт к ним, иначе быть не может, потому что сейчас Рождество, их Рождество, а не безбожных русских.
Примчался посыльный из батальона. Пока Вилли встаёт, он думает, что Гот близко, и он принесёт, как святой Николас, радостную весть и подарки, и все будут радоваться и обниматься.
Дорога до штаба батальона покрыта льдом, и Вилли чуть не упал поскользнувшись.
Комбат смотрит на стоящих перед ним, в его глазах нет радости. Он долго молчит, слишком долго, опускает голову. И Вилли думает: скорей бы сказал, чего тянуть.
Командир батальона скребёт выбритый подбородок и траурным голосом произносит:
– Гот отступает.
Все молчали. Тишина повисла в блиндаже, словно все умерли или онемели. Он посмотрел на поникшие лица и добавил:
– Больше мне нечего сказать.
Зачем вызывали, плохую весть мог сказать и посыльный. Ради этого не стоило тащиться сначала в одну сторону, потом в другую. Обратно из батальона Вилли шёл и думал: «Как сказать всем, Гот вынужден начать отход».
Часовой спрашивает его:
– Как там Гот?
Вилли не хочется отвечать, он отмахивается и спускается в подвал. Если б он мог, он бы остановил время. Может, пока оно будет стоять, всё изменится.
Он входит в подвал, все смотрят на него, в наступившей тишине Вилли садится, опускает голову и произносит:
– Гот отступает.
Все удивлены:
– Почему, как?
Он ничего не знает, знает только то, что ему сказали.
Хельмут чуть не плача, произносит:
– Бог отвернулся от нас.
Но никто его не слышит, все с горечью думают о Готе, забывая о Рождестве.
Ты ещё жив, Вилли. Теперь, когда смерть всё ближе и ближе подступает к тебе, как никогда, хочется жить.
