Ему захотелось, чтобы отец наконец прозрел, чтобы увидел то, что должен увидеть глазами собственного сына, который не будет врать, потому что кровь товарищей не даёт врать.
Он идёт проверять часовых. Русский громкоговоритель давит на уши:
– Каждые семь секунд в России погибает немецкий солдат. Сталинград скоро будет братской могилой.
На слова можно не обращать внимания, но после стучит метроном. Его стук вонзается в голову и разрывает мозг.
Вилли спускается в подвал. Ему не по себе. Садится и, прислонившись к стене, закрывает глаза. Хочется умереть и больше не видеть падения в чёрную бездну.
Хельмут сидит и говорит молодым, он думает, что они его слушают:
– Может быть, я быстрее получу березовый крест на могилу, чем Железный на грудь. Вши заедят нас до смерти. У меня все тело в язвах. Когда же мы избавимся от этих мук?
А они просто сидят и, глядя перед собой, думают о своём.
Вилли хотел послать Хельмута с донесением в штаб батальона, но в последний момент передумал и сказал молодому, с худым лицом, родом из Ютербога, Ульриху, что надо сбегать в штаб.
Тот долго не хочет подниматься. Наконец, нехотя встаёт и выходит. Подвал хоть и холодный, но на улице мороз пробирает до костей. Десять шагов, а ощущение такое, что спина покрылась коркой льда.
Он не спешит и думает только об одном, о чём может думать голодный солдат. Зачем он пошел через развалины, наверное, думал, что так путь короче. А ему хотелось скорей отдать бумагу, лежавшую у него в кармане, и вернуться в тёплый подвал. Осторожно ступая, чтобы не поскользнуться и не растянуться на кирпичах, спешит. Сначала он не поверил своим глазам, думая, что у него галлюцинации.
На белом снегу лежал хлеб. Нет, это было правдой. И хлеб был настоящий, с золотистой корочкой, словно кто-то специально положил его тут.
Когда Ульрих подносил его ко рту, руки дрожали. Сколько раз он откусил, не помнил. Он кусал и, давясь и делая глотательные движения, проталкивал куски в желудок. Быстрей, быстрей. Но голод не проходил. Он был так поглощён, что не заметил, как вышел на улицу. До штаба осталось всего ничего, и он уже подумывал, куда спрятать хлеб, чтоб на обратном пути съесть всё до последней крошки.
Вдруг он услышал властный голос:
– Стоять.
Ульрих подумал, что кричат не ему, а кому-то ещё, но на всякий случай затолкал хлеб за отворот шинели и оглянулся. Два жандарма с бляхами на груди бежали к нему и кричали:
– Стоять.
Он остановился. Они подбежали. Один снял с его плеча карабин и повесил себе на плечо, другой полез за пазуху и извлёк оттуда хлеб и, потрясая перед носом Ульриха, спросил:
– Откуда?
Ульрих дернул плечами. Нельзя объяснить людям, что в городе, где каждая крошка съестного на счету, он нашел хлеб на снегу.
Тот, который забрал хлеб, приблизив своё лицо к лицу Ульриха и дыхнув на него перегаром, сказал громко:
– Ты вор!
Ульрих хотел возразить, но они развернули его и толкнули вперёд. Он едва удержался на ногах, под ложечкой заныло. Но ему не о чем было беспокоиться, он же нашел хлеб. Два рослых и, наверное, сытых жандарма шли следом за ним.
А когда он, боясь упасть на скользкой улице, замедлял шаг, они подталкивали дулами в спину. Им тоже плестись по морозу не доставляло радости.
Вошли в подъезд с чудом сохранившейся дверью и втолкнули в комнату: стол, три стула, в углу круглая чёрная цилиндрическая печь с выломанной дверцей.
– Вот, – сказал жандарм и положил на стол обгрызенный хлеб.
За столом сидели три офицера. Они внимательно посмотрели на хлеб. Если бы он положил перед ними готовую взорваться гранату, они бы не удивились.
Все трое вонзились глазами в хлеб, видно, до этого они никогда его не видели. Сидящий в центре, поправляя пальцем сползавшее с носа золотое пенсне, спросил, указывая на буханку:
– Почему ты украл хлеб?
Невысокий Ульрих не мог закрыть собой стоящих за его спиной и возвышающихся над ним двух жандармов, от которых попахивало самогоном.
Он смотрел на этих троих и не мог понять, в чем его обвиняют. Он не крал хлеб, он его нашел. Да, он его обгрыз, но голод никому не друг. Вот надгрызенная буханка лежит на столе как вещественное доказательство его вины.
С портрета над головами офицеров добрыми, прищуренными глазами на Ульриха смотрит лысоватый человек.
Они переглянулись между собой, то ли ожидая, что он скажет в своё оправдание, то ли просто так. Сидевший в середине сказал, глядя поверх Ульриха на жандармов:
– Расстрел.
Ульриху показалось, что он ослышался. Он даже дёрнулся вперёд, желая переспросить их. Но жандармы удержали его за плечи. Он оглянулся на них, но их глаза были беспросветны.
Офицер, блеснув пенсне, посмотрел в лежащую перед ним бумагу и, не поднимая головы, сказал сухим голосом:
– Следующий.
Жандармы, посмеиваясь над чем-то своим, вывели Ульриха на улицу.
Мороз, им холодно, и торчать на улице нет никакого желания. Быстро поставили рядового Ульриха к стенке, отошли на пять шагов назад и без команды прозвучал залп. Пули толкнули его на стену, и он, сползая, оставил кровяные следы на кирпичной стене, они не бросаются в глаза.
