- И квартиру получше сняли? - спрашивает, оценив кухонный гарнитур на заднем плане. Он новый, светлый и без снующих по поверхностям тараканов. Я определенно оседлала социальный лифт.
Утвердительно киваю.
- И как вы воспринимаете вашего нового…, - запинается и продолжает совершенно старорежимным и неподходящим в данном контексте словом: - …друга?
- В смысле как? - включаю я режим «дурочка обыкновенная», хотя понимаю к чему она клонит.
- Он для вас отдельная личность, или вы примерили на молодого человека образ Димы?
- Нет, Марк - это Марк, - говорю я уверенно, а уголки губ помимо моей воли растягиваются в благостной улыбке.
Заметила и скривилась - завистливая стерва! Сидит и молчит, не зная, что сказать. Только распекать меня и может. Хотя можно не удивляться - смысл ее работы ругать за деструктивное мышление и такие же действия. И когда мне первый раз в жизни удалось что-то создать, а не разрушить, у мадам оплавились все микросхемы.
- Курс лекарств закончили? - наконец спрашивает она, поджав губы и достигнув почти полного сходства с Шапокляк.
- Да, - выдаю очередную порцию правды.
Я хотела принимать таблетки пока печень не откажет, но Марк отговорил меня от этой суицидальной затеи, убедив, что мы все переживем.
- И как? Ярко галлюцинируете?
- Нет! - морщусь я.
Я вообще не галлюцинирую. Вообще. Это странно. Это удар под дых. От этого страшно. Страшно потому что в любой момент накатит с новой силой, а ты даже не будешь готова. Стоп! К этому не подготовишься. Оно просто наваливается и начинает душить, топить, рвать когтями. Сама виновата. Был рубеж, который нельзя было переходить. Черта, которая отчеркивала точку невозврата. Точка невозврата потому так и называется: преодолев ее, уже ничего не изменишь. Я бы сейчас собственной крови и даже жизни не пожалела, лишь бы вернуться на несколько лет назад и привести себя прежнюю в чувство.
- С чем вы это связываете?
- С тем, что мне помогает очень хороший человек. В моей жизни нет страстей. Она сейчас очень проста: я люблю его и все.
- А себя любить позволяете?
- Да, хоть и не заслужила! - отвечаю я и дивлюсь, что ни разу за весь сеанс не соврала, хотя обычно предпочитаю заметать все неприглядное под ковер.
- Что ж, Мария, раз ваше душевное состояние, как я вижу, стало более стабильным, то думаю такие отношения вам на пользу. Ваш парень, кстати, не страдает какими-либо психическими расстройствами?
Я мало, что знаю о Марке - он предпочитает говорить обо мне, а не рассказывать о себе, - но уверена, что он точно здоров. Хотя тяга к психбольным женщинам тоже может считаться психическим расстройством, но это спорно.
- У меня появилась идея. Мы… Я хотела сказать, что я подумала, что знаю, как могу помочь нашей терапии.
- Что же вы придумали? - спрашивает она с легким недовольством моей самодеятельностью.
- Я хочу попытаться помириться с отцом. Ну или хотя бы попробовать с ним поговорить.
- Думаете, вы готовы к такому серьезному шагу? - Смотрит на меня поверх очков. Строго так смотрит.
- Я хочу попробовать! - упрямо повторяю я тоном Марка.
- Вы сделаете это, даже если я такое решение не одобрю? - спрашивает она, уже зная ответ.
- Да!
- Вы должны быть готовы к тому, что он даже трубку не возьмет.
Я это знаю, но боюсь не бесконечных гудков, а его скупого «да!», после которого я не буду знать, что сказать и начну бормотать что-то бессвязное и мазать сопли по лицу.
- Я готова к любому варианту! - уверяю я её. По крайней мере, мне так кажется после того, как я несколько дней крутила в мозгах любые возможные реакции.
- Попробуйте! - сдается психопатологиня.
Беру телефон и дрожащими пальцами листаю список контактов. Хочу сделать это пока Марка нет дома. Чтоб потом можно было замести остатки разбитого сердца на совок, спрятать их и сделать вид, что я в порядке.
Нахожу нужный контакт - номер помню наизусть, но почему-то так его и не стерла. Контакт записан просто и грубо. Не «папа» и даже не «отец». Просто «Макеев». Почти поддаюсь приступу трусости, но обещание, данное Марку, не позволяет зарубить начатое еще на корню. Это как прыжок веры с небоскреба - сердце замирает, дышать нечем, а падение длится бесконечно. А я всего лишь «тыкнула» на дозвон. Это как открыть ящик Пандоры - там не только мои горести, но и его.
- Да, - доносится до меня на последних секундах дозвона, и сердце кровавым куском улетает с обрыва. Его голос такой же, каким я его запомнила. В нем даже металла и нажима меньше не стало.
Молчу, потому что слезный ком перекрыл горло.
- Я слушаю! Говорите! - требует он; я глотаю слезы.
- Пап, это я! - наконец выдавливаю я, почти мертвая от беспокойства.
- Маша? - переспрашивает он, и весь металл куда-то уходит.
- Да! - заставляю сказать себя я.
- Чего тебе надо? - рявкает он, разрушив все мои робкие надежды на примирение.
- Я поговорить хотела, - мямлю я.
- Нам не о чем говорить, - отрезает он, но трубку не вешает. Я хватаюсь за эту соломинку, зная что сейчас она обломится.
- Пап, прошу тебя! - умоляю я и использую последний аргумент: - Я изменилась, стала другой!
