— Я… не могу вам запретить претворить ваши планы в жизнь, мистер… — сказал граф, глядя на оранжево-красное, падающее в море солнце — но буду весьма признателен, если вы будете держать контакт с нашим посольством. Я распоряжусь, чтобы не делали лишних записей. Возможно… мы и сможем быть полезными друг другу.
— Непременно.
Граф показал рукой на стоящие на набережной машины.
— Это ваши сопровождающие или за вами следят?
Авратакис вскипел. Он приказал — никакого сопровождения…
— Был рад знакомству.
Три машины стояли у обколотого пулями ограждения.
— Кто вас сюда прислал, а?
Один из морских пехотинцев, отличавшийся окладистой черной бородой шагнул вперед.
— Я от майора Вебера, сэр.
— Что вы несете? — не понял Авратакис.
— Майор Вебер сказал, что я могу быть вам полезным, сэр, — сказал морпех. — Мое имя — Монте Мелконян.
Степан Дохоян возвращался домой из СИЗО злой как собака. Он просто не мог поверить в то, что услышал…
Его — под суд! И за что?! За подонка, который людей взорвал?
Правильно Петросянц сказал насчет этого московского гуся. Правильно! Им дать волю — они всех армян…
Сам Дохоян жил в обычной ереванской пятиэтажке — хрущевке. Несмотря на дефицит квартир в Ереване — он жил один, квартира досталась ему от деда. Машины у него не было, ездил на служебной или ходил пешком — но с его молодыми ногами проблемой это не было…
Он подъехал к дому — когда увидел стоявшего у бойлерной в тени человека. Человека он сразу узнал…
— Гурген Степанович…
Куратор показал на сидение.
— Можно?
— Конечно, садитесь…
Куратор уселся на переднее сидение.
— Покатаемся…
— Понял.
Машина тронулась.
— Надолго?
— Нет.
Наверное, чтобы не подслушали.
Машина вырулила со двора. Покатилась вниз по тихой, густо обсаженной деревьями улице…
— Вот… Гурген Степанович… — не выдержал Дохоян, держась за баранку — правильно вы говорили… про этого москвича.
Куратор немного приоткрыл окно.
— А что произошло?
— Мы сегодня в СИЗО были, допрашивали Алексаняна! Так вот, этот…
Дохоян глупо и чуть путано излагал обстоятельства этого допроса, его конфликта с Поповым, за которым он должен был присматривать: а куратор убедился еще раз, что убирать надо обоих. Первого — за то, что упорно идет по следу, трогает то, что трогать совсем не нужно, передопрашивает свидетелей. Рано или поздно — кто-то где-то проговорится, такой закон жизни, суровый — но закон. А второго — потому что без него не свалить первого, но есть и еще одна причина. Дохоян честный — и потому дурак. Если они свалят Попова — он может сделать, и скорее всего сделает вывод, что Попов был прав и мутить воду начнет уже сам.
Куратор помнил то, как сам — был таким же, как этот Дохоян. Его поставили — работать по националистическим проявлениям, был такой отдел, небольшой, правда — но был. И он, молодой двадцатишестилетний парень, неглупый, пришедший в органы по комсомольской путевке, очень быстро понял, где он находится. Его коллеги, которые должны были бороться с национализмом — сами были отпетыми националистами, дашнаками и вместо того, чтобы бороться с национализмом — тайно пестовали и поддерживали его. Устраивали провокации — как, например, в Нагорном Карабахе, в семьдесят первом году, когда начальник УКГБ по НКАО и первый секретарь обкома партии при стечении народа сорвали со стены армянский флаг и топтали его ногами. Это была выходка не азербайджанских националистов, как казалось со стороны — это была выходка армянских националистов, сознательно идущих на обострение внутриполитической ситуации в республике, на радикализацию общества и разжигание межнациональной розни. Были и другие… некоторые безобидные, некоторые страшные — такая, как выпестованная армянская организация, взорвавшая московское метро. Но все шло к одному и с тех пор, как один римский император спросил «А кто усторожит сторожей самих» — ничегошеньки не изменилось.
Его травили. Долго. Изощренно. КГБ был закрытой организацией. Кастовой. Просто так в нее было не попасть, а выйти из нее — можно было либо в наручниках, либо вперед ногами. Жизнь любого опера проходит на грани закона и беззакония, поэтому накопать компру на любого опера проще простого. Тем более если этим в свободное от работы время занимаются его коллеги по отделу. Тем более если в списке оснований для увольнения на первом месте — «по недоверию», а недоверие может быть выражено по самым разным поводам. Начиная от зевка или несвоевременного смешка во время коллективного чтения «Поднятой целины» и заканчивая банальным «не умеет строить отношения в коллективе». Особенно если коллектив с радостью это подтвердит.
