Он вспомнил и то, как он, доведенный своими коллегами до белого каления, до того, что начал подумывать о самоубийстве — прорвался на прием к инструктору в обкоме, курирующему правоохранительные органы, положил ему на стол несколько страниц убористого текста заявления, начал довольно путано излагать ему суть своих проблем — и вдруг… нарвался на понимающе-иронический взгляд из-под очков. И тогда то он понял, что это — система, в которой есть и его коллеги, и его начальник, и этот партийный секретарь — все являются частью этой системы и ничего с этим не поделаешь, и жаловаться — бессмысленно и глупо. И тогда он неловко забрал со стола свои листки, скомкал их и сунул в карман, уже готовясь идти и понимая, что пощады не будет — обращение в обком через голову своего непосредственного начальника и работающего с ним в паре освобожденного партийного секретаря — одно из самых страшных прегрешений, за такое не просто вышибут — подставят и посадят при первой возможности. Но видя то, как он убрал бумаги — инструктор обкома улыбнулся, предложил ему присесть, и начал расспрашивать о том, как молодых специалистов принимают в КГБ и каковы их нужд для того, чтобы успешно вписаться в работу. И он поддержал этот разговор, пинками загоняя поглубже рвущийся из горла отчаянный крик — а на работе ему ничего не сделали, на следующем комсомольском собрании избрали в бюро, а через год, убедившись, что совсем свой — дали квартиру. Потом — ему предложили поучаствовать в контрабандных операциях, и он, уже примирившийся со своей совестью — согласился. А еще через пару лет — его вызвали наверх, и уже приказали, а не предложили — совершить убийство. Как они тогда выразились — интересы народа того требуют, не уточняя, правда — какие интересы и какого народа. И он совершил это убийство. А потом еще одно.
Так, пришедший в КГБ комсомолец — идеалист — стал убийцей и изменником Родине.
— Гурген Степанович…
Куратор выругал себя — отвлекся.
— Вы меня не слушаете — обиженно сказал Дохоян.
— Ну, почему же, слушаю.
— И что вы думаете обо всем об этом.
— А что тут думать? Попов — чужой человек, он лезет в то, чего его совершенно не касается. Хочет очернить республику в Москве, очернить ее руководство, объективно работает на обострение обстановки. Ты кстати не задумывался, почему все так совпадает? Травля армян в Нагорном Карабахе? Резня в Сумгаите? И одновременно с этим — приезд в республику таких людей, как Попов?
— Да… — сказал Дохоян — теперь понимаю.
Куратор вдруг подумал, что то, что они задумали сделать — будет не преступлением, а благом для этого парня. Его путь — схож с тем, каким шел он сам, только он прервется в самом начале. И парень умрет, не утратив иллюзий, честности и веры, не станет убийцей и государственным преступником. Таким, каким стал он сам.
— А куда ехать? — задал вопрос Дохоян, который следовало задать сразу, и до того, как сажать ночью в машину неизвестно откуда взявшегося куратора.
— В гостиницу — сказал куратор — надо разобраться с этим Поповым. Так дальше нельзя…
Понял…
Машина прошла привычным маршрутом, и уже вышла на Эчмиадзинское шоссе — в это время куратор посмотрел на Дохояна.
— Движок стучит, не слышишь?
Молодой контрразведчик прислушался.
— Да нет, вроде…
— А я слышу. Давай, проверим.
Дохоян снова прислушался.
— Да нет…
— Совсем технику не бережете!
Это был намек на то, что машину могут и отобрать, закрепить другого водителя… а что, пацану, которому и тридцати лет — неужели не нравится на Волге по родному городу ездить, а?
— Сейчас проверим…
Машина остановилась на темной обочине. Движения не было — в городе и окрестностях действовал комендантский час.
Дохоян полез из машины — и в это время пассажир протянул руку с пистолетом. В салоне Волги — пыхнуло светом, приглушенно грохнул выстрел — и молодой армянский контрразведчик повалился на обочине с пулей в затылке.
Куратор — сноровисто выскочил, вытащил труп на обочину. Затем подобрал маленькую, желтую гильзу, пахнущую порохом. Конечно же, надел перчатку на руку, точнее не перчатку, а полиэтиленовый пакет, перчатками их не снабжали…
