Снова — пришел он в себя в камере. Камера была обычной, небольшой, с кормушкой, с массивной стальной дверью и с крохотным окошком на свободу где-то там, вверху. Его трясло… не в шутку трясло, так его трясло пожалуй лишь когда на зимней охоте он провалился под лед и здорово хватанул ледяной воды и друзья отпаивали его водкой и очень боялись воспаления легких — но все как то обошлось. Но сейчас — его трясло даже сильнее, так что зуб на зуб не попадал, и мысли метались подобно бадминтонным шарикам, отражаясь от стенок черепной коробки, и нельзя было сосредоточиться ни на одной из них — потому что на смену им тотчас приходила другая. Он сидел у холодной стены в углу, привалившись к ней, а напротив него, свесив с нар ноги, сидел забавный пожилой мужичок с выдающимся носом и вселенской грустью в глазах…
— Т-т-т-т-ы-ы-ы-ы к-к-к-к-к-т-т-т-т-т-о-о-о-о-о… — вымолвим вопрос Попов, стуча зубами как в лихорадке.
— Я Петерсон — ответил мужичок — а ты кто…
— Не… знаю…
— Все понятно… За Израиль сидишь?
— Какой… Израиль?
У Попова в голове не было даже мысли — про то, что такое Израиль, и при чем тут может быть вообще Израиль?
— Ну… заявление на выезд в Израиль подал, а они тебя раз — и сюда. Или не Израиль? Ты политический?
— Не… знаю…
— Значит, политический… — заключил мужичок…давай-ка, я тебя попробую на нары переложить. Только не шуми… а то в карцер… а там и нар то нет, люди на полу спят.
На следующий лень — Попову стало немного получше, он успел, по крайней мере вспомнить, кто он такой, и как он здесь оказался. Все еще потряхивало… видимо, применили какой-то специальный препарат, чтобы он выглядел дуриком. Иначе бы его не поместили сюда, в Ереван — Кентрон.
Воистину — кто не был, тот будет, кто был — тот не забудет.
Утром принесли баланду. Попов не смог осилить и половины и отдал сокамернику, чему тот был только рад.
— Тут ведь как? — говорил он, поглощая баланду — если ты хочешь в сионистский Израиль и говоришь, что там лучше, ты просто дурак. А быть дураком у нас — мужичок наставительно поднял палец — уголовно наказуемо…
Попов кашляюще рассмеялся.
— Это точно…
Какой же он дурак. Как его взяли. Теперь он точно понимал, что произошло — Дохоян убит, и это убийство будут вешать на него. Вопрос — как? Цадиков поднимет тревогу уже сегодня, за пропажу полковника КГБ с местных так и так погоны снимут.
Что у них есть? Что у них есть…
— А ты кто?
— Полковник… КГБ.
Петерсон хихикнул.
— Ага. А я — Индира Ганди.
Где-то, едва слышно, кто-то вскрикнул и умолк.
— Подожди. Ты что — серьезно?
Попов не ответил.
— Вот дела… Своих щемят…
Пришли за ним — под вечер.
Уже стемнело — по прикидкам полковника было от двадцати до двадцати двух часов, проводить допросы в такое время запрещено, да и дежурный в СИЗО — на тебя волком будет смотреть. Но за ним — пришли именно в это время.
Значит, будут ломать.
Грохнули сначала в дверь — по этому сигналу заключенный должен был вставать лицом к нарам, руки за спину под наручники. Петерсон — как только грохнули — метнулся. Попов остался лежать…
Ввалились двое. У одного дубинкам, другой с голыми руками.
— Шо, б… сигнал для кого был — вызверился один из них.
— Поздороваться забыли — спокойно прокомментировал Попов — если вам никто не объяснял, что находящиеся здесь советские граждане судом не осуждены, а потому являются невиновными…
Пока он это говорил — на лице выводного, тупом и привычном ко всякой мерзости — последовательно сменилось выражение непонимания, раздражения, и ярости. Договорить он не дал — сунул коленом в пах, добавил еще и локтем. Пихнул ногой… разойтись было просто негде…
— Э, э… — второй решил остановить — затопчешь. Приказали доставить, а не бить…
— А чо он, с. а…. гундосит тут.
— Пошли, пошли…
Его потащили по коридору, привычно подхватив подмышки.
— Тяжелый… гад…
Это были свои. И это были не свои. Эти люди, те, которые привычно избили его и потащили на допрос — они ведь не всегда такие были. Просто — они привыкли жить во зле. Жить, когда вокруг зло. И сами — не заметив этого стали злом.
Стоять, лицом к стене — лязг замков — проходим. Стоять, лицом к стене — лязг замков — проходим.
У двери допросной — конвоир дважды стукнул, потом открыл дверь.
— Проходим…
А вот этот — уже не шестерка. Минимум десятка — с самого верха. Козырная.
Сел. Положил на стол пачку Мальборо. Похоже, даже настоящего, американского — не кишиневского.
— Курите.
Идеальный русский.
Полковник сел на место для допрашиваемого, к пачке не прикоснулся. Даже смешно, что они пытаются работать с ним как с уголовником — это с ним-то, закончившим Высшую школу КГБ! Сигаретки предлагают…
Следак подождал, не соблазнится ли задержанный, потом убрал сигареты.
— К условиям содержания претензии имеете?
— А вы что, простите, прокурор?
Новый заход — и снова неудача.
Следователь раздраженно передернул плечами, решив начать как положено.
— Старший следователь по особо важным делам Прокуратуры Армянской ССР Беридзе, Дмитрий Вахтангович, я буду вести ваше дело.
— Нет, не будете — ответил полковник Попов.
— Это почему же?
