— Оставьте человека в покое! — вступился Ниеминен. Ему повиновались без возражений. Кулаки его здесь пользовались известностью. По всему учебному центру до сих пор еще ходили рассказы о том, как он в вагоне расправился с тремя парнями.
Но Виено Саломэки никак не желал успокаиваться. С черно-лиловым синяком на глазу и со вспухшей, треснувшей губой, он был страшен и кидался на всех с остервенением:
— Сейчас я вам рожу вина! Разевайте рты пошире!
Ниеминен пытался его успокоить, и тот уж было притих, но, когда сам же Ниеминен неосторожно спросил, как прошел отпуск, Саломэки опять взорвался:
— Попробуй угадать, что было и как!
Ниеминен смотрел изумленными глазами то на Саломэки, то на Хейккиля.
— Чего же мне отгадывать?.. Хорошо небось… встретился с Лийсой…
Саломэки вдруг помрачнел, посерел лицом и выбежал в коридор.
— Что с ним стряслось? — недоумевал Ниеминен.
— Ему крепко набили морду, — сказал Хейккиля.
Может, у него сотрясение мозга? Он как будто помешался. Пойдем-ка за ним. Они нашли Саломэки в уборной. Он сидел на стульчаке и яростно курил огромную самокрутку. Вошедших как будто не заметил. Ниеминен посмотрел на него, наморщив лоб, и начал издалека:
— Слушай, Виено, ты завтра же пойдешь к врачу на прием насчет своих ног. Назначат какое-нибудь лечение.
Никакого ответа.
— А так ведь недалеко и до заражения крови.
— Пусть хоть сифилис!
— Ну, как знаешь.
Помолчали. Наконец заговорил Хейккиля.
— Ты что, дрался или упал?
— И то и другое! — Лицо Саломэки исказила гримаса. — Я был у одной шлюхи в спальне, получил по зубам и скатился по лестнице. Хватит с вас? Довольны?
Тут уж Ниеминен задышал тяжело. Он разозлился так, что готов был ударить Саломэки. У приятеля невеста, с которой он обручен, а он ее обманывает, едва лишь случай представился! Сам Ниеминен был образцом верности и не понимал такого скотства. Поэтому он и возмутился:
— Правильно сделали, что дали по зубам! Мало только дали, надо было врезать посильнее!.. Я от тебя этого не ожидал! Бедная Лийсау связалась с таким козлом!
Но Саломэки, по-видимому, нисколько не раскаивался. Вдруг он засмеялся. Правда, как-то странно: не то смеялся не то плакал. Потом простонал, как раненый олень:
— Бедная Лийса! О, святая Сюльви, ну и болван же ты!.. Так у нее, у бедняжки Лийсы в спальне, мне рожу то и расквасили! У нее там был какой-то хмырь!
Служба в учебном центре продолжалась. Но было заметно, что внеурочной муштры стало значительно меньше. Настроение поднялось уже и оттого, что строевая подготовка закончилась и теперь начиналась собственно специальная — противотанковая. И снова они были полны надежд:
— Теперь пойдут игрушки, ребята. Начнем заниматься пушечкой.
— Ах ты простота! Попробуй потаскать эту пушечку по лесам да по сугробам, так узнаешь, какие это игрушки.
— Нет, черт возьми, когда же все кончится?. Я бы полжизни отдал, чтоб только на фронт попасть.
— И не говори!
Попасть на фронт, какое это было счастье! Там тебе свобода, там регулярные отпуска — по очереди! И ты приезжаешь домой и можешь травить баланду, как фронтовик, мол, там «снаряды визжали точно поросята, но наши парни только почесывались». Каждый из них читал и слышал рассказы о фронтовой жизни. И большинству эта жизнь представлялась в романтических тонах. Дескать, там иногда ты стоишь на посту, и на тебя, как по заказу, прет танк противника. Ты его тут же, конечно, уничтожаешь, а потом снова в отпуск. Правда, случалось иной раз, что кое-кто и погибал геройской смертью, но это «миг один, боли не почувствуешь» — так об этом говорили бахвалясь.
Но пока еще отправка на фронт была лишь мечтой. Сперва предстояло научиться расправляться с врагом. И тут опять их ожидало разочарование. Они воображали, что противотанковая подготовка легче пехотной. Однако ползание с винтовкой по сугробам показалось им детской забавой в сравнении с тем, что теперь им надо было еще таскать на себе пушку. Промокшие до нитки и совершенно разбитые, возвращались они с учений, вяло ругались и с ужасом думали, что завтра начнется все сначала. Дни были на редкость красивые, ясные и морозные, а по вечерам сияла луна. Но любоваться природой было некогда. Да и не до того. Только развспоминаешься, душу разбередишь. И вообще было не до чего. Если, бывало, кому-то попадалась на глаза газета и он начинал рассказывать об отступлении немцев, слышался чей-нибудь раздраженный голос:
— Ну и пусть отступают, сатана им в зад! Сразу и у нас бы тут заварушка кончилась.
Единственная новость, которая вызывала интерес, — это сообщение о том, что отпускникам разрешили самим покупать водку в магазинах Алко. Но и эта радость была недолгой: ведь тут держат без отпусков!
Иногда, правда, пускали в увольнение. Но что в этом проку? Возвращаясь, они ругались на чем свет стоит.
— Господа начальство, черт их побери совсем, знай себе наслаждаются. Водят своих девок в ресторан, угощают допьяна. А солдат — ходи да облизывайся.
Однажды вечером по ротам объявили, что егерь Хейно осужден за. дезертирство на полгода тюрьмы.
— Елки-палки, ребята!.. Значит, он попался.
Приговор казался чудовищным.
