У Ниеминена желваки заходили на скулах, но он не знал, что сказать. Он никогда не задумывался над такими вопросами. Вообще вся эта война не особенно его занимала. Он был из тех людей, которые не умеют раздваиваться. Когда начал заниматься боксом — так это захватило его целиком. И в газетах он читал только то, что касалось спорта. Отец Яакко был машинным мастером на большой бумажной фабрике. Такие специалисты составляют своего рода «рабочую аристократию». Помимо сравнительно высоких заработков, они имеют и множество других привилегий. Разумеется, он не состоял в профсоюзе и вообще держался в стороне от политики. Сын во всем старался походить на отца. Правда он занимался в спортивном обществе и секции бокса, которая входила в ТУЛ[2], поскольку в их местности других спортивных обществ не было. В шюцкор он, однако, не вступил, да и не хотел вступать. Все, кроме спорта, было ему безразлично. Но все же насмешливый, скептический тон Хейно настолько задел его за живое, что он просто не мог промолчать и начал обороняться:..
— Там живет народ финского племени. А на войне, знаешь, как в боксе: если противник двинет тебя по роже, то ты стараешься ответить ему вдвойне. Русские ударили нас первыми, затем пришел наш черед.
— Ну, а что, если теперь они нам ответят вдвойне? — сказал Хейккиля, прыская со смеху, до того забавным показалось ему сравнение.
Ну так известно же, в боксе побеждает тот, кто лучше умеет обороняться. Я, во всяком. случае, не думаю, что наша армия сейчас слабее, чем когда мы наступали… Да и успели же понастроить дотов, бункеров разных, так что не больно-то он тут разбежится.
— Не знаю, много ли от них проку, от бункеров; — заговорил Саломэки. — Небось он, немец-то, тоже успел кой-чего понастроить, а теперь улепетывает со всех ног. Все линии свои выпрямляли. Довыпрямлялись вон уж почти до Латвии.
Хейно рассмеялся, прикрывшись одеялом.
— Вот-вот, растолкуй ты этому военному, шакалу…
Ниеминен приподнялся на локте и прошипел сквозь зубы:
— Попридержи язык, Пена. Договоришься, что я тебе нос расквашу!
У Хейно вырвался резкий, злой смешок:
— Вы послушайте этого Яску! Он так и рвется в бой. Скоро он ринется на Урал и на Ленинград. Ударит раз, ударит другой — и крышка! Он же у нас чемпион района, вы не шутите!
Ниеминен вскочил с койки, но тут же снова лег и спрятался. под одеяло, потому, что распахнулась дверь и вошел капрал. Разговоры тотчас прекратились. Но Ниеминен еще долго не спал и сердито ворочался с боку на бок. «Я военный шакал! Ах, нечистый дух! Я его заставлю взять эти слова обратно!»
Сон все не шел. Где-то в душе тлело беспокойство: «Что, если русские и впрямь попрут в наступление? Чем это в конце концов обернется? Если не выдержат укрепленные линии, что же тогда станет с Финляндией?»
Наступил новый год. В январе грянули редкостной силы морозы. Война продолжалась. Мир пылал в огне. Газетные заголовки делались все тревожнее:
«Берлин эвакуируется!», «Русские перешли границу Польши!», «Граф Чиано и другие фашистские руководители казнены в Вероне!».
Но в учебном центре все шло по-прежнему, словно мировые события не имели к нему никакого отношения; Егери-бронебойщики учились поражать вражеские танки Очевидно, дело для них найдется, ибо Финляндия поклялась «сражаться в одиночестве, до конца». Газеты вновь и вновь склоняли на все лады «чудо зимней войны». Эйзенхауэр перенес свою ставку в Лондон.
— Вот будет шуму, ребята, когда американец ударит в барабаны!
Но в «барабаны» начали бить совсем в другом месте. Русские перешли в стремительное наступление на Ленинградском фронте, прорвав оборону немцев.
— Это значит, ребята, что скоро настанет очередь Финляндии, — сказал Саломэки. — А следовательно, и нас выпустят из этой клетки на фронт.
Взвод только что пришел с обеда и готовился к вечерним учениям, ждали, что сам майор будет показывать, как надо поражать танк бронебойным снарядом. На полигоне был для этого приготовлен старый, разбитый советский танк.
Строиться было еще рано, и взвод пока отдыхал у себя в казарме. От слов Саломэки сержант помрачнел и насупился. Наконец он сказал с расстановкой:
— Не спешите, ребята, на фронт. Там ведь тоже не сладко.
— По крайней мере, там не будет никто помыкать да без конца командовать, не будет этой чертовой муштры.
— Да, там, конечно, посвободнее. Но дай только соседу подняться в атаку — так сразу маму вспомнишь. -
Саломэки хотел было возразить, что «настоящий мужчина духом не упадет и по матери не затоскует ни при каких обстоятельствах», но это приняли бы за хвастовство, и он сказал:
— Это, конечно, дело другое. Но я имел в виду, что пока там все спокойно.
— Да, если бы все было спокойно, — вздохнул Мюллюмэки и встал. — Давайте-ка собираться. Скоро эта «муштра» снова начнется.
